«Jesus Built My Hot Rod»

В их последний вечер в Риме, до поездки на вокзал, Эпстайн ведёт Джона на Пьяцца ди Треви, к знаменитому барочному фонтану Треви. Грохочущие воды фонтана, которыми руководит и усмиряет жестом скульптура Нептуна, разбиваются о грубо отёсанные камни, и стекают в чашу бассейна, занимающего практически всю площадь. Брайан роется в карманах, пока Джон с восторгом рассматривает историческую достопримечательность и фотографирует фонтан с разных сторон. Вокруг — толпы туристов, слоняющиеся и сидящие возле фонтана на ступенях зданий, чьи фасады выходят на площадь, образуя амфитеатр. — Охренеть! — как мальчишка радуется Джон. — Держи. Эпстайн протягивает Джону монету. — Брось её в фонтан. — И что это нам даст, Эппи? — спрашивает Джон. — Это традиция. Примета. Бросишь в воду монетку — вернёшься в Рим ещё раз. — Я в это не верю! — смеётся Джон. — Ещё существует поверье, что после этого ты сможешь встретить своего любимого, или создать семью. Эпстайн с надеждой смотрит на Джона. Тот берёт из его рук монету. Они по очереди бросают серебряные монеты в насыщенного небесно-голубого цвет воды фонтана, по традиции стоя к нему непременно спиной. Лазурное небо в белых кучерявых, как головы античных статуй, облаках, провожает день закатом цвета красного апельсина. — Зайдём в ещё одно место? — предлагает Эпстайн. — Выпьем немного на дорожку. Там подают самые лучшие аперитивы и коктейли. — Дорогой бар? — интересуется Джон. — Дорогущий! — лицо Брайана расплывается в улыбке. — Зайдём, — соглашается Леннон. Неспеша дойдя до расположенного на Виа Дель Бабуино отеля Де Русси, Брайан нетерпеливо сжимает Джону руку. — Это отель принимал ещё русских царей и прочую русскую буржуазию, русские по сей день соревнуются с другими мировыми знаменистоями, стараясь занять самые лучшие номера, — в восхищении произносит он, подталкивая замешкавшегося Джона во внутренний двор. — Нам в Секретный сад, к Стравински бару. Напитки здесь просто превосходны. Здесь даже тривиальное пюре приобретает самый необычный вкус, потому что шеф-повар не просто отварит картофель и сделает из него пюре, он добавит в него чуть оливкового зелёного масла, щепотку морской соли и, по вкусу, чуть-чуть песто из базилика. — С кем ты уже тут побывал? — Джон с подозрением смотрит на Эпстайна, сменяя беззаботность на холодность. — Ты меня ревнуешь? — интересуется Эпстайн. Джон суёт руки в карманы, фыркает, и идёт во двор. Они попадают в ресторан под открытым небом с несколькими террасами, оазис тишины и спокойствия, окруженный лимонными кустами и вековыми пиниями. Джон без замешательства садится на диванчик за свободный столик, и сгребает под себя разбросанные по диванчику подушки. Эпстайн присаживается рядом. Пока они ждут официанта, Эпстайн курит, а Джон вертит головой по сторонам. На его лице явное разочарование. — Хреновое обслуживание и интерьер дешёвенький для отеля пять заёзд, — бурчит он. Классическая музыка льётся из колонок. Джон оценивающе демонстративно прислушивается, и вновь изрекает недовольную фразу: — Колонки — дерьмо. Кратко и безапелляционно. В этом Брайан с ним согласен, как профессионал, имеющий свой бизнес по продажам музыкальной техники и граммпластинок. Замешкавшегося официанта, Джон смеряет поистине по-королевски равнодушным взглядом. Эпстайн отпускает ситуацию на его усмотрение. Ему волнительно и приятно наблюдать за возмужавшим мальчиком, ставшего рядом с ним требовательным мужчиной. — Барракуда, — указывает Джон пальцем не двигая рукой в сторону Брайана. — Хемингуэй спешл для меня, — и кивает вышколенному, но слегка растерявшемуся официанту так величественно, словно Папа благословляет на крестовый поход. Брайан деликатно подхихикивает в кулак, делая вид, что кашляет. — Мой Король, — шепчет он сдавленным голосом. — За таким королём я бы пошёл куда угодно… Сквозь нечистый звук динамиков, слышится мягкая и, между тем, — пронзительнейшая мелодия, одновременно кажущаяся и Джону, и Брайану до безумия знакомой. Самоупивающиеся страданиями инструменты, звучат страстно и скорбно, напоминая загадочно счастливую улыбку больного, одного ведающего её секрет. Джон встаёт, обходя прибывшего официанта и расставляющего на столе коктейли и закуску: крупные жирные оливки, мини-бургеры, нарезанный соломкой перец на толстой доске. Джон крепко сжимает Брайану плечо. Эпстайн смотрит с затаённым ужасом в потемневшие глаза любовника. — Потанцуем? Это обязательно. Сейчас. Сию же секунду, Брай. Преодолевая страх, неловкость, в предвкушении дичайшего и откровенного эпатажа, Эпстайн поднимается из-за стола. На ватных ногах, он выходит в середину сада, и делает первые шаги навстречу Джону. Брайан с детства обучался танцам; он обожает танцевать и умеет это делать красиво и с шиком. Но где мужчине-гею вволю истоптать подошвы дорогих ботинок, не прикрываясь девушкой-подружкой, сочувствующей его нёлёгкому положению, или дальней кузиной, которая рассчитывает после танцев на продолжение романтики, а отдаваясь с реальным любовником танцу открыто и бесстыдно? Джон никогда всерьёз танцами не занимался, он гибок от природы. Он умеет копировать, привносить своё и кривляться, чтобы всех рассмешить. Он просто чувствует, как надо себя вести. Шагая навстречу Брайану, он обхватывает его за плечи, разворачивает корпусом от себя, и, соединив вместе руки, выбрасывает их вперёд, увлекая партнёра за собой. Несколько шагов, разворот, щека к щеке, и неизбежное столкновение губами при новом повороте. Брайан холодеет, как если бы сейчас стоял перед расстрельной командой. Джон обхватывает его губы губами, и отпускает. Плотно прижимается раскрытым бедром к его паху, обхватывая ногой. Ещё один мазок губами, вскользь по губам Брайана. Мелодия затихает кусочками звуков, отскочивших в воздух, и попадавших из-за неизбежной гравитации серебром на асфальт. Брайан на грани обморока. Его глаза зажмурены. Он слышит частое прерывистое дыхание Джона. Из прохлады вечернего сада доносятся жидкие, но ободряющие сознание, хлопки-аплодисменты ужинавших в ресторане посетителей. — О Господи Иисусе, храни этих дивных русских, — бормочет смущённо Эпстайн. Он не помнит, как оказывается за столиком. Он пьёт коктейль, а Джон с удовлетворением поглядывает на него, быстро опустошая своего «Хемингуэйя». — Хороший был отпуск, — с непонятной досадой произносит он. Брайан спохватывается. Смотрит на часы. — Поезд, Джон, — упавшим голосом оповещает он. — Пора на поезд. Расплатившись за коктейли с лихими чаевыми, Брайан и Джон поспешно покидают тайный сад. — Прилюдно танцевать, Джон, прилюдно целоваться! Ты сошёл с ума! — половину пути возмущается пришедший в себя Эпстайн. Джон прищуренно смотрит в чёрное окно. — Это было «Танго с сумасшедшим», * Брай. Для нас с тобой, — весело отвечает он. — Абсолютно верно, — наконец соглашается с ним Эпстайн. Он с тоской думает о завтрашнем дне, превращаясь в скучного благовоспитанного еврея с нарушением сна и зависимостью от таблеток, глаза которого будут оживать только рядом с Джоном.