Пять.
23 сентября 2021 г., 18:37
Мы лежали, моя любовь и я
Под плакучей ивой
Разбитое сердце у меня
О, моя Ива, умираю я!
О, моя Ива, умираю я!
«О моя Ива» из «Невинных» 1961 г.
Бенни Лафит — бармен и бухгалтер и все, кто нужен было этой паршивой норе с владельцем, слишком далеко ушедшим в ту дрянь, которую безопасно продавать только в переулках — не мог сказать, что хорошо знал Дина Винчестера. Было справедливо предположить, что никто, в самом деле, в этом городе (если не штате, были и такие сомнения) знал музыканта с громким голосом и ни единым существенным словом. К своей чести он не принимал это лично. Просто есть такой типаж людей, подвид даже. Тот тип, что отводит глаза, когда его спрашивают откуда он родом и откалывает шутки, когда чужие глаза случайно ловят очертания шрамов на запястьях под рукавами. С другой стороны, как показывала практика, эти же качества делали из него хорошего «партнера по бизнесу» и крайне интересного собеседника — ты не узнаешь ничерта из его жизни, но он убедится, что пустой пробел на месте прошлого, настоящего и будущего Дина была бы заполнена с лихвой. Шутки. Истории друзей знакомых. Рассказ того парня двумя блоками ниже о том, что он клялся, что видел призрака. Пустая болтовня об опасностях дождя в дороге. Флирт. Почти никто после общения с Дином не понимает, что ушел, фактически, ни с чем. Полгорода несчастных довольных идиотов, вскормленных несущественными блестящими пустышками. Они проплывали через бар в ритме приливов и отливов, не столько игнорирующие то, что их провели, сколько даже не осознающих это. Бенни осознавал. И, признавал, что был заинтригован. Но он, как хороший бармен (и бухгалтер, и все остальное) знал, когда ему было лучше заткнуться. И он с отчетливой ясностью понимал, что ему лучше отвести глаза и держать рот на замке, когда в помещение промаршировал мужчина в бежевом пальто, с взглядом, исполненным намерения и цели, что часто отсутствовало в их краях, и с выдержкой, кричащей «солдат». Из-под пальто мелькнул пиджак, мятая белая рубашка, извернутый галстук, и Бенни склонил голову, вычищая полку под прилавком, бросая короткие, редкие взгляды на посетителя. Как только он подсел к Дину, на лице которого едва отражалось нечто между готовностью удрать в места моментально и желанием просверлить стакан взглядом, это официально стало делом чьим угодно, но не Бенни. Он остался с чистыми руками в первый раз, когда детектив наведался в бар — детектив Мильтон, просветил его позже Дин. Не подходил близко, как к месту происшествия, Бенни и когда детектив нагрянул в бар «У Ллойда» и во второй раз. Несколькими днями спустя, возможно в четверг, гораздо раньше, чем в первый раз, когда тускнеющий свет все еще пробирался через широкие окна и большинство посетителей еще были достаточно трезвыми, чтобы поддерживать разговор. Что позволяло Бенни гораздо легче завязать разговор с одной из пришедших девушек, едва достигшей возраста, позволяющей ей пить. Бенни, возможно или нет, намеренно игнорировал взгляды, которыми Дин сверлил его спину. Дин был готов задушить Бенни голыми руками за то, что тот оставил его разбираться с детективом в одиночестве. Но, справедливости ради и в обстоятельствах прямо противоположных, он сделал бы точно также. — Детектив Мильтон, — сегодня Дин стоял за стойкой, что позволяло ему наклониться вперед на локтях на полированную деревянную поверхность, вздернуть бровь, возможно с ноткой превосходства любого владельца дома, и бросил чарующую улыбку, с ямками на щеках и едва уловимым настороженным блеском в глазах. — Чем обязан за такую честь? Мильтон разгладил полы пальто, нахмурился. — Нам нужно поговорить, — констатировал он, почти удивленно, так, словно Дин должен был знать, это оскорбительно, что он сам не догадался, чего ради Кас здесь остановился и ожидающе смотрел на него — и совершенно игнорирующий неприкрытую иронию в голосе Дина. Дин находил это скорее очаровательным. — Вы ведь знаете, что тут нужно заказать выпить, чтобы остаться? — он говорил едва ли выше тихой музыки (опять какой-то чертов джаз, Дин не может больше подпускать Бенни к проигрывателю), сверкнул улыбкой. — Боюсь, флирт с барменом не принимается в качестве оплаты. У вас есть другие интересные предожения? Кас обреченно вздохнул, сложил руки на барной стойке. — Прости, Дин, но твой коллега совершенно не в моем вкусе. Это заслужило неожиданный хохот со стороны Дина, звук доносился из горла слегка искаженным, с оттенком удивления. И эта атмосфера легкости и ненавязчивости совершенно точно не должна была здесь быть. Не при таких обстоятельствах. И он был уверен, что не должен был перекидываться неоднозначными, развязными фразами, как игрой в мячик. Уж точно не с Дином Винчестером. Днем воздух в баре был словно бы легче, как если бы звукам не требовалось усилие, чтобы пробиться через толстую стену из спиртных испарений и путаных голосов. Тем не менее Кас снял свое пальто, кожа под его рубашкой чесалась дискомфортом совершенно не физическим. Тем более рубашка, поднятая только этим утром с пола по природе своей не могла быть некомфортной, по мнению Каса. Стоило его пальто упасть на спинку стула, как перед его носом возник стакан с виски, который Дин налил такими выверенными и быстрыми движениями, как в ритме дыхания. Как если бы он занимался этим всю жизнь. Что, в сути своей, могло быть правдой. Он проглотил свое любопытство о жизни мужчины перед ним, как проглотил бы стопку опилок. — Дин, — он не бросил на стакан второго взгляда, очертания ровных плеч и сосредоточенных глаз — сплошь профессионализм, которого Дин на деле не чувствовал, не действительно. — Где ты был позавчера вечером? — В районе от одиннадцати до двух ночи? — спросил Дин с озорным блеском в потемневших глазах, в которых словно захлопнули дверь, о которой Кас раньше не знал, что было только одной из причин, заставившей Каса в сомнении свести брови к переносице на манер вредной привычки. — Откуда ты… — он остановился посреди предложения только чтобы окинуть Дина критическим взглядом, от взбитых в хаотичное гнездо волос после рабочего дня до голых предплечий с закатанными рукавами, до груди, обтянутой рабочей рубашкой, все, что было доступно его хирургически-точному, беспощадному взгляду. Как будто он мог найти ответ в складках одежды и созвездий веснушек, смотреть сквозь и внутрь. И на потрясающий, устрашающий момент, Дин почти в это поверил. И Дин не мог не заметить внимание к собственному телу, а далее — интерпретировать его по своему. Он блеснул короткой, острой, как осколок разбитого зеркала улыбкой. Ни одна из его улыбок, Кас заметил, не достигала глаз. — Откуда я знаю? — Дин спросил, и Кас не ответил, только поджал губы, но этого было достаточно для Дина. — У меня есть свои источники, можно сказать. — Что не совсем играет в твою пользу. — Кто сказал, что я играю? — Все твое существо. Ты не можешь без этого. Дин вздохнул и часть его игривости и легкость стерлись с лица, скрылись будто в темный непроглядный угол, тот угол в голове каждого, где живут неприятные «раньше» и мерзкие «а что было бы, если», сожаления и воспоминания и вина и остальные монстры. Символический подсознательный чердак, если изволите. Подкроватное пространство. — Хорошо. Вчера весь вечер была моя смена, и Бенни и несколько более-менее трезвых завсегдатаев могут подтвердить, что по крайней мере в час ночи я все еще драил полы. И этого, казалось, почти хватило. Почти. Дин подался вперед, с этого расстояния он мог сосчитать ресницы детектива и почувствовать запахи застарелых бумаг, которым был завален полицейский участок, и кофе, и напряжения, засевшего в его коже. — Без игр, — пообещал он, тихо, только между ними. — Искренне. Искренне. Слово редкое, и уместно оно было бы разве что в письмах, написанных от руки. Письмах любимым и дорогим, поддразнивая и совершенно серьезно. Краткое «Обещаю, я не воткну нож в спину при первой же возможности». Преподнесение собственного вырезанного сердца на фарфоровом подносе со словами «Пожалуйста». Слово совершенно неуместное для детектива и возможного подозреваемого, для начинавшего шуметь старого Чикагского бара, оно каким-то образом имело смысл только в маленьком пузыре в пространстве от пальто Каса, накинутого беззаботно на спинку стула, до барной стойки со сложенными на ней локтями Дина. Только там, в тот момент, слово обрело голос, и слово было правильным. И в последнее время они делали много чего неправильного. Это чувствовалось… очищающим. Кас никогда бы не смог объяснить — и никогда не объяснит — что им двигало в тот момент, о чем он думал, какие импульсы заставили его сомкнуть руки в замок над стойкой и губы произнести: — Я тебе верю. И здесь был момент, сырой и нагой, как открытая рана, когда Дин смотрел сомнением в глаза Каса. Не совсем веря, что тот верит ему. И Кас знал конкретный момент, когда слова прошли через Дина, засели в его суставах, в легких и основании горла. Момент был, когда плечи Дина расслабились, как после долгого, долгого дня, и он шумно выдохнул, как если бы сам не знал, что задерживал дыхание. И он улыбнулся. Устало. Благодарно. Едва поднимая уголки губ так, что почти незаметно. Эта улыбка достигала края его смягчившихся глаз и нашептывала об общих секретах. — Раз с этим разобрались, — Дин слегка стукнул ладонью о стойку, словно бы ставя точку, — я считаю, что нам нужно выпить. — Я думал алкоголик, работающий в баре — это клише. — А я думал клише — это детектив в дерьмовом пальто с низким голосом и пронизывающим взглядом, мистер. Кас склонил голову к плечу, прищурился. — Я не уверен, оскорбление это или комплимент. На момент Дин повернулся, чтобы достать второй стакан, но на секунду он повернулся и кинул через плечо фразу, как физический объект: — Со мной никогда не знаешь. Может, не сейчас, но рано или поздно — скорее поздно — Кас согласится. С Дином Винчестером ничего никогда не знаешь наверняка. В этом, в конце концов, и проблема. Через несколько часов, после полбутылки Old Forester и включившихся тусклых фонарей, плавающих в чернильных проулках, Дин вышел из бара «У Ллойда». Детектив Мильтон ушел некоторое время назад, не дождавшись окончания смены Дина. Как не дождался окончания собственной смены сам Дин. В воротах вокруг театра — пустынного и слишком разваленного, чтобы кто-то после войны захотел его исправить — была расщелина. Расщелина эта находилась у самых мусорных баков, прикрытая доской и незамеченная полным отсутствием людей вокруг. Даже с большинством фонарных столбов снесенных и с проулком достаточно узким, сюда мало кто забредал из бывших кругов обитания Дина. Дин уткнулся носом в ворот куртки и дышал через рот, отодвинул доску — ему пора было откопать перчатки, для ноября было слишком холодно. Прошмыгнул в щель, пытаясь не задеть плечом выпирающие железки и ускоренным шагом пересек открытое пространство за театром, которое всегда заставляло чувствовать себя голым, на виду у всех, кто заморочится посмотреть. Глухие коридоры не были эхом их прошлой жизни или кривым зеркалом, но, по мнению Дина, имитацией разлагающегося тела. Неизвестно откуда взявшиеся комья грязи гнездились в разных углах и прямо под ногами, висящие веревки и провода висели из невинно выглядящих углов. Следы штукатурки на полу и целые куски с потолка, словно бы сам театр задыхался под собственной тяжестью, пытался вернуться к земле — туда, откуда все и пришло. Может, тогда бы из этого вышло что-то стоящее. Удивительно, что его еще не снесли. Дин только мельком видел сам зал театра, покосившийся и скорбящий по былому, зал, как никакая другая часть здания кишела призраками. Смотря на разваливающиеся коридоры ты просто видишь разваливающиеся коридоры и, возможно, статью по технике безопасности. Но видя сиденья, ты видишь людей. Которые здесь были, замирали в ожидании и проливали дешевую содовую на вычурные красные сиденья. Вещи, созданные для людей всегда будут больше отголосками, чем вещами. Не уделив залу ни малейшего внимания, Дин нырнул за темный поворот, спрятанный в самом закутке. Выудил из кармана куртки фонарик, спускаясь по узкой, но крутой лестнице. Дышал через рот, борясь с затхлым запахом. Вниз, вниз, вниз. Пока лестница не привела его к двери. Простой, деревянной. Без таблички и без вырезок, это могла бы быть очередная комната в театре. Дин лучше всех на этой земле знал, что это не очередная комната. И прежде, чем войти, он заколебался всего на секунду. Толкнул дверь он с выражением крайней упрямости, слишком наигранной даже для него. Комната — каморка, в самом деле — встретила его запахом затхлым, чем-то напоминающим болото, влажным шлепком и непроглядной темнотой. Со знанием своего дела, Дин двинулся по направлению в одной из коробок, выставленной у стены, на которой покоилась керосиновая лампа. Раритет, в самом деле, он мог бы выручить за побрякушку какие-то деньги, но в таких местах обычно нет электричества, и разбрасываться не приходится. В дрожащем свете лампы Дин наконец выключил фонарик и окинул взглядом комнату, почти по-хозяйски. Свет лампы давал лицо тем вещам, до которых не доставал его фонарь. Коробки с оборудованием, грудящиеся беспорядочно у стен. Мотки веревок, детали одежды, инструменты и другие случайные вещи, которые бог знает как сюда попали. Тонкий слой мутной заплесневелой воды сопровождал каждый шаг Дина всплеском, и где-то с труб до сих пор капало после последнего ливня. Кап-кап. И, конечно, фигура, привязанная к стулу. Обвисшая куртка, короткая стрижка и кровь, запекшаяся под ногтями. Кровь на коленях и на стратегических порезах тут и здесь, которые видно на светлой, лиственно-зеленой куртке. Кап-кап. — Проснись и пой, — Дин произнес, слишком высоко и слишком бодро, с хлопком в ладоши и опершись бедром об одну из коробок напротив стула. Фигура подняла на него помутненный взгляд кого-то, не совсем ощущающего свое тело как свое, и все окружающее как реальное. Фигура оказалась мужчиной чуть старше тридцати, и сложно было представить, о чем он думал, если думал, когда услышал голос Дина. Если услышал. Но можно сказать точно, что он узнал Дина, увидев лицо того в грубых очертаниях жадных теней и скудного света, потому что мгновенно застонал, как раненое животное в ужасе, и начал метаться в том небольшом пространстве, что ему предоставляли веревки. Вода яростно плескалась. Кап-кап. Дин улыбнулся. Автоматически, на самом деле. Выглядела улыбка, как спазм. Мужчина продолжал беспомощно стонать, не трудясь с мольбами и криками или любыми человеческими словами. На его рту не было скотча. Дин вздохнул. Тяжело. Почти раздраженно. Он не двинулся с места. — Нам надо поговорить.
