Разреши мне разорвать тебя на части

      Он прижимает к себе его голову, говорит, что ему больше не нужно плакать, целует в приоткрытые, холодные губы и трется своей горячей щекой о его ледяную щеку.       Том мало знает о том, что значит любить другого человека. У него не было примеров для подражания, его всегда окружали люди, любящие только себя, способные причинять только боль — бесконечно. У этой боли не было ни конца, ни края, была лишь та самая золотая середина, в которой он тонул, не имея ни малейшего шанса из нее выбраться.       — Все закончилось, — утверждает он, — Ты молодец.       Он снова накрывает бесчувственные губы своего любимого мальчика, которому еще недавно обещал, что станет для него всем, что не позволит никому обидеть его. А сейчас он держит его голову обеими руками, оставляя на щеках алые следы крови, что прекрасно сочетаются с лопнувшими капиллярами внутри глазных яблок. Целует так страстно, с напором, проталкивает язык в чужой несопротивляющийся рот и вылизывает вдоль и поперек; напирает так сильно, будто пытается поглотить, втянуть в себя, высосать всего до капли, испить через бывшие сладкими губы такую же сладкую душу — до капли, что застыла на губах замогильным холодом; до капли, что была согрета жарким ртом.       Когда в его жизни появился Гарри, Том сразу понял, что сделает все, лишь бы он остался рядом с ним, желательно надолго. Он удержит его любыми способами, ведь вдруг неожиданно ему захотелось, чтобы рядом был кто-то, способный разгрести чудовищный бардак в голове. Сделать кого-то своим, для того чтобы навсегда запечатлеть собственную ценность в глазах названной любви всей жизни.       — Оу, ты снова хочешь меня порадовать? — с напускным удивлением спрашивает он, внимательно заглядывая в лицо напротив, — Второй раз за ночь. Ты не устал? — и целенаправленно имитирует давление на темную макушку, опуская ее ближе к паху, высвобождая вновь набухший член.       Том без ума от Гарри. Если бы это было не так, то еще на стадии знакомства он бы послал его ко всем чертям.       Но кто сказал, что он не выбрал его раньше, а далее просто убедился, что тот и вправду подходит ему?       Перепачканная в крови рука опускается на горячую плоть, плавно ведет вверх-вниз, задерживаясь у основания, пережимая и смыкаясь в тугое кольцо.       Том без ума от его тела и душевных шрамов. Потому что у самого этих шрамов внутри целое кровавое полотно, и когда-нибудь он расскажет Поттеру об этом.       Тусклые, безжизненные глаза взирают со страхом, застывшим внутри черных, расширенных зрачков. Собственное отражение в них вызывает волну мурашек, что проходят сквозь тело электрическими разрядами прямо под кожу, проникая в кровь, достигая сердца. Если бы была возможность, Том бы наверняка вырвал его, чтобы понять, как так произошло, что из все людей он одержим именно им; чтобы препарировать любящий орган, сквозь бессонные ночи докопаться до истинны, почему захватывает дух, когда его мальчик смотрит своим горящим хитрым взглядом и облизывает покусанные губы.       Том без ума от идеи обладания.       Ласкание большим пальцем головки и растирание по ней выступающей смазки подстегивает задышать чаще, закатить глаза от удовольствия и, наконец, притянуть отрезанную голову еще ближе к паху, прижимая ее вплотную.       — Пос-старайся, котенок, — возбуждение нарастает, распространяется по венам стремительно и выжигает душу мгновенно, и он шипит, лишь наполовину осознавая происходящее.       Внутри бушует пожар из зеленого пламени опустошенных глаз и кроваво-красных искр. На внутренних сторонах век отпечатаны длинные пальцы, ласкающие так трепетно, ощущающиеся сейчас фантомно — Гарри ведет по его телу ладонями, поглаживает бедра и слегка царапает с внутренней их стороны короткими ногтями, вырывая из груди тихий полувздох-полустон.       Это не просто утолить потребность в любви, а также не просто желание разузнать побольше о человеческих чувствах. Прежде, это эксперимент. Эксперимент, который с треском провалился, но кто станет обращать на это внимание, если обоим все и так нравится?       Гарри слегка похлопывает головкой возбужденного члена по своим губам, размазывая предэякулят. Вбирает в рот и посасывает слишком уж самозабвенно. Хватка в его волосах усиливается, но Том не спешит скорее насадить его на свой орган — глубоко, до саднящего горла, чтобы Гарри хрипел и не мог нормально говорить, опуская подробности и мысли о том, что теперь действительно больше никогда не сможет — он лишь придерживает его, позволяя ласкать себя так, как тот посчитает нужным.       Гарри поднимает на него взгляд мутных глаз, не отвлекаясь от процесса ни на секунду: он опускается на крепкий ствол почти до середины, скользит мягким, холодным языком по выступающим венкам. Необъятный жар мертвого рта принимает до умопомрачения приятно. Том прерывисто дышит, неотрывно глядя в лицо своего мальчика в ответ, заглядываясь на едва трепещущие, пушистые ресницы, что сейчас удивительно-превосходно слиплись между собой от крови и спермы, попавших на них.       Те самые мутные глаза с потухшей в них зеленью и посеревшей чернотой. Прекрасные. Колдовские. Неживые. Стеклянные.       Ласки холодных губ вызывают неповторимый трепет в груди и жар внизу живота, что убивает так мучительно медленно и сладко, прямо как Том убивал Гарри почти сутки назад — отчего-то нежно.       Гарри двигает головой вверх, намеренно задевая зубами напряженную плоть. Тому никогда не нравилось, что Гарри иногда позволяет себе это. Для чего он дает ему свободу? Уж явно не для того, чтобы тот так нагло смел показывать свой упертый характер. Но, видимо, мальчишке это нравится. Черт, даже тогда, когда он мертв, умудряется все испортить.       Том шипит ругательства себе под нос, резко дергает его за волосы, отрывая от своего члена. Его лицо искажается в болезненном выражении, но всего лишь на секунду. Искаженные в хамской улыбочке уголки губ, что мгновение назад в дерзком бесстыдстве были натянуты, поползли вниз. Гарри виновато взирает на заходившие на точеных, впалых скулах желваки и словно в извинении скребет пальцами по чужим бедрам. Знает. Он все прекрасно знает и понимает. Паршивая сука! О, Гарри вправду хорошо знаком с таким Томом, и любое неосторожное действие с его стороны может подтолкнуть того к краю.       Он исходит слюной, покусывает посиневшие губы и терпеливо ждет, пока Том, пересилив себя и не отвесив хлесткую пощечину (как обычно), вновь притянет его к своему паху, тыкая носом, точно нашкодившего щенка или котенка, в свой член. И Гарри бы потерся об него, вдохнул его запах и снова взял в рот. Он бы вылизывал его, ласкал, забирался кончиком языка в уретру и сквозь слезы, собравшиеся на уголках глаз, вытерпел грубые, несдержанные толчки, упираясь ладонями в колени и стараясь как можно незаметно сделать вдох.       Глубоко вздохнув, Том убирает темную прядку с чужого лба и гладит по испещренной мелкими шрамами от бритвы щеке. Он не должен злиться. Только не на Гарри. Всегда забывает себе напоминать, что злость в постели неуместна.       Том смотрит любовно, с легкой, трогательной улыбкой и нескрываемым проблеском страсти в темных глазах. Резкая смена настроя ощущается странно и тянет где-то внутри под ребрами, скребет по внутренностям и отзывается тугим комом в горле. Но Гарри рад, он лишь нервно дергает уголком губ, смаргивает мимолетное наваждение и втягивает носом стойкий запах сладковатого смрада. Запах своего собственного и чужого разложения.       Он резво тянется к налитому кровью пенису. Слюна, что скопилась во рту в большом количестве, капает на головку, тянется вязкими, прозрачными струйками. Гарри играется с ней, размазывает по головке, с хлюпающим звуком всасывает ее обратно в рот, чтобы потом мокрым языком провести влажную дорожку по стволу, обводя линии венок возбужденного члена.       И на этом, кажется, немое разрешение заканчивается.       Том толкается в его рот до упора с громким, гортанным стоном и выжидает несколько долгих секунд, перед тем как плавно выскользнуть и вновь резким, грубым толчком загнать орган обратно.       Гарри дышит через нос, старательно пытаясь не отстраняться, пока его глотку дерут до изнеможения — так, что челюсть вскоре начинает ныть. Он заводит руки за спину и, обхватив ладонями локти, скребет собственную кожу ногтями до крови. Это всегда помогало немного отвлечься от першения в горле и кашля после насильственного минета. Смотрит снизу-вверх наигранно невинно, но Том даже не думает останавливаться, продолжая насаживать его голову на себя, с силой вцепившись длинными, аристократичными пальцами в темные пряди на затылке. Он не даст Гарри вновь своевольничать.       В памяти проскальзывает первое знакомство и приятный, безудержный смех. Отрывки серых будней, вмиг окрашенных ярким цветом — алым.       Гарри не знает помнит, но это правда не было случайностью.       Замедляясь, Том размеренно двигается, вскоре и вовсе вынимая член изо рта своего мальчика, но не до конца. Он большим пальцем нащупывает и оглаживает крупную головку, так прекрасно упирающуюся и натягивающую бледную, слегка желтоватую кожу щеки. По губам струятся слюни, тянущиеся прозрачными нитями и капающие на грязную плитку; они также струятся по шее, и Том давит в себе желание слизать их; а также прикусить мотающуюся туда-сюда, начавшую гнить плоть зубами.       Внутри все приятно обжигает, растекается по телу необъятным теплом.       А Гарри вновь берется за свое, и даже если его губы уже пощипывает и саднит, он продолжит доставлять Тому удовольствие.       Том мечтательно прикрывает глаза. Он вроде и не хочет уродовать тело Поттера еще больше, но это не значит, что он не задумается, как бы снял с него кожу. Также, он бы разукрасил великолепную бледность синяками и кровоподтеками, ласкал истощенное тело, надавливая на больные точки, наслаждаясь болезненными всхлипами. Он бы разрезал по четким линиям вены и вспорол артерии, перемазался бы весь в крови, глотал бы соленную, медную жидкость теми литрами, что вытекали бы из ран, кажется, слишком быстро. Тому отчаянно хотелось получить частицу Гарри в себя, и он бы не упустил возможности упиться его горячей кровью. Примкнуть перемазанными в алом губами к сухим, искусанным губам напротив, получая в ответ сопротивление и сдавленное мычание. Он бы вскрыл его грудную клетку, пробил бы кости и сквозь сломанные ребра наблюдал биение привлекательного, завораживающе качающего кровь, сердца. И все это для него. Сердце его мальчика бьется для него. Такое красивое и сказочно удивительное, потому что в нем так много надежды и веры, так много доверия и так мало сомнений. На вид лишь мышца с кучей артерий, желудочков и клапанов. Для него, потому что Гарри любит его. Пускай он бьется в путах и пытается вырваться, пытается оттолкнуть как только может с привязанными к изголовью кровати дрожащими руками, зовет на помощь искаженным в страшном крике ртом. Все это не важно, потому что его пульсирующий орган говорит все за него. Том бы вырезал на его горле неглубокие узоры, срезал бы вместе с ними часть кожи, жевал бы их сам и позже запихнул бы в истошно орущую глотку глупенького Львенка, заставил бы съесть, даже если бы эти кусочки застревали между зубов и трудно проглатывались. Он бы вскрыл его брюхо, с лихорадочным блеском в глазах не знал бы, какой орган начать вытаскивать первым. Он бы поглаживал, расцеловывал гладкую печень, лизал бы ее, наслаждаясь отвратительно-сладким вкусом на языке; кусал бы со всех сторон, не обращая внимания на распахнутые в ужасе и отвращении зеленые глаза и побелевшее от страха лицо — осознание собственной смерти билось бы в голове и не оставляло в покое, а Том бы тем временем взялся за другой орган, с неимоверно громким хлюпом достал бы его из изуродованного, раскрытого прекрасным, смелым цветком юношеского тела, погрузив руки так глубоко, чтобы утопить их в темно-бордовой крови.       «Это высшая степень блаженства, неужели не понимаешь? — спросил бы он с набитым плотью ртом, — Я люблю тебя. Почувствуй это».       Он бы мычал от удовольствия и вкуса, зубами вгрызаясь в жесткие ткани, по его шее бы потекли соки чужого мучения и собственной эйфории.       Том бы слетел с катушек, грубо войдя в мелко подрагивающее от шока, едва дышащее тело, распластанное под ним смиренно и покорно, уже ничего кроме смерти не ожидающее. Двигался бы рвано, насилуя любимого мальчика, по новой причиняя нестерпимую, обжигающую огнем боль. Его живот бы терся о растерзанную плоть и те надкусанные органы, которые бы Том поместил обратно, ласково погладив, согрев в руках и поцеловав их, вновь примкнув к ним со всей страстью перед возвращением внутрь.       И когда Гарри бы забился в конвульсиях, Том обхватил бы кровавой ладонью его член с давно спавшей эрекцией, двигая ею в такт своим несдержанным толчкам, а потом бы прошептал на ухо, что сожалеет, что Гарри не успел кончить перед собственной смертью, изливаясь внутрь пустого, безжизненного тела, потому что кроме пустоты внутри вместо бабочек бы ничего не осталось. Он бы упивался тем, как тугие стенки сдавили бы его в очередной и вместе с тем в последний раз и расцеловывал впалые щеки в благодарность за полученный крышесносный оргазм.       Том бы умер. Вместе с ним в тот же момент, когда совершил все то, над чем раздумывал долгое время. Он бы умер, но не физически, а ментально. И уже окончательно. Его оставшиеся крупицы здравомыслия бы наступили ему на глотку и с корнем вырвали все желание купаться в крови своей любви, в действительности именуемой жертвой. Да он бы отрезал себе свой собственный пенис. Он бы погрузил его в формалин, как напоминание самому себе о том ужасе, что совершил. Но Том слишком помешан и слишком болен для того, чтобы различить грань между очевидной реальностью и своими больными фантазиями; между здравомыслием и потерянным рассудком. И последнее, кажется, скоро навсегда вытеснит первое, оставит лишь ложные счастливые воспоминания.       Гарри отстраняется. Ниточка слюны изящно тянется от его рта, обрамляя пылающие, согретые губы к красной, покрытой липкой пленкой крови головке. И он, облизываясь, вновь склоняется к ней, целует, слегка дует на нее, и со смешком наблюдает из-под полуопущенных ресниц как Том открывает рот в немом стоне. А потом опускается на орган, смыкаясь на нем плотным кольцом.       Том думает, что хочет отрезать эти красивые, тонкие губы, что дразняще медленно скользят по члену. Но ведь он не сможет их больше целовать и кусать до крови, что застыла в них навсегда, придавая им цвет самого фиолетово-синего и прекрасного ириса, ведь так?       Том помнит, что ирисы росли у его старого дома в Литтл-Хэнглтоне также ясно, как и то, что в его ванной уже почти неделю витает разъедающий глаза и ноздри отвратительный запах формалина и разложения. Он пытался все исправить, но, видимо, не в этот раз. Что же, похоже он попробует сделать это снова, только чуть позже, потому что сейчас Гарри старательно вбирает его пенис почти до основания и… сглатывает. Боже.       Внутри все подрагивает в напряжении от головы до кончиков пальцев, мелкие мурашки бегут по коже, разливая подступающую удовлетворенность. Та вибрация, что проходится по члену, почти заставляет Тома кончить. Он дрожащими руками оттаскивает мертвую голову от себя и, перевернув, направив головку пениса в совсем не предназначенный для нее вход, скользит внутрь с другой стороны, в отрезанный пищевод.       — О-ох, — стонет он, — Прости меня, котенок, тебе наверняка было больно, — корит он себя, начиная двигаться размашистыми толчками. Возбуждение преобладает над здравым смыслом все больше, глаза застилает непрозрачная, белесая пелена похоти, что до этого казалось не такой коварной.       Стенки пищевода тугие и двигаться позволяют почти с трудом, но Том шипит и упорно проталкивается с каждым разом все глубже и глубже, все быстрее и быстрее, растрахивая их изнутри, такие гладкие и нежные (Том невольно сравнивает их со стенками ануса — растянутыми и влажными от смазки и крови; великолепно тугими). От узости он кусает губы и тихо постанывает. Стимула придают распахнутые в ужасе глаза, что невидящим взглядом сопровождают все его действия. Рваные, мелкие и крупные ошметки мяса, вывернутого наружу вместе с содержимым горла, и лоскуты кожи, словно рождественский дождь, на отрезанной стороне головы издают неприятный чавкающий звук, когда Том с силой вжимает ее в свой пах, буквально доставая до глотки. Трахать ее словно волшебство, самое темное из всей магии; лучшее, что могло произойти. Ощущается яркими пятнами на грязно-белом потолке и серым шумом в ушах.       От мысли, что Гарри наблюдает, как он двигается в нем, как его бедра раз за разом ударяются о приличные куски плоти его головы, что размазывают темно-бордовую жидкость со вкусом меди по паху, остаются мелкими кусочками мяса и кожи в лобковых волосах, Тома ведет. Он скользит дрожащими пальцами в податливый рот, поглаживает шершавыми подушечками мягкий язык, растирая по нему застывшую на них кровь, и если бы Гарри был жив, он бы с удовольствием облизал их, принял бы так глубоко, как только возможно и не подавился. Он бы обвел языком вокруг и между ними, залез бы под коротко остриженные ногти и вылизал всю до остатка свернувшуюся кровь.       Он остервенело насаживает на себя мертвую голову своего любимого мальчика, в экстазе закатывая глаза и раскрывая рот, почти задыхаясь. Еще чуть-чуть… Еще немного… Боже… Черт… Мерлин… Да… Это действительно экстаз, лучше, чем что-либо, лучше, чем полноценный секс, лучше, чем с живым… Возбуждение достигает пика; с утробным стоном, больше похожим на рык, он изливается глубоко в глотку. Его бьет крупная судорога, пронизывая все тело. У Тома внутри словно вселенная взрывается.       Запрокинутая назад голова, тяжелое, сбившееся дыхание и сильная пульсация в висках, покрытых испаренной. Том до побелевших костяшек сжимает темные пряди и зажмуривается до ярких искр. Он кончает, выплескиваясь внутрь так непозволительно долго, заполняя пищевод все новыми и новыми потоками спермы, которая растекается по стенкам, вытекает из носа и изо рта, а также густыми белесыми дорожками скользит вниз по обмякшему члену. Том собирает ее все такими же дрожащими пальцами, чтобы потом протолкнуть их в свой рот.       Он разделяет это удовольствие на двоих, очевидно не воспринимая того, что это уже много часов назад стало одиночной игрой, слизывая собственное семя с руки. В глазах приятная туманная дымка, и Гарри, кажется, тоже светится от удовлетворения… или это просто его пожелтевшая кожа так сильно выделяется в тусклом свете лампочки?       Его внутренний голод; больной, извращенный мозг, создавший безумную картину, казалось, отключился после всего произошедшего и, вероятно, надолго. Перекосившееся в бурном оргазме лицо, трепещущие ресницы и липкая кровь в волосах — идеальный человек, изнутри поломанный, с мерзкой изнанкой души, но кажущийся окружающим таким правильным и до жути великолепным в своих широких и лживых жестах.