Часть 1
17 марта 2021 г., 19:13
Веня неловко переминается с ноги на ногу, стоя на углу у входа в магазин. Часа пол здесь торчит, не меньше. Уже вечер, холодает. Мужчина ёжится, поднимая воротник тонкого осеннего пальто, и косится на наручные часы. Он бегает сюда почти каждый вечер, нарочито покупает меньше продуктов, чем нужно на несколько дней — а всё для того, чтоб завтра прийти ещё раз. Лебедев себя пытается убеждать: это потому, что здесь товары качественные, персонал приветливый, а сам магазин находится совсем близко от Вениного дома, да ещё и по пути с работы. На деле же — хоть и не хочет признавать — сам прекрасно понимает, что таскается сюда так часто только из-за Эдички. Приветливый персонал можно найти и в других магазинах, равно как и качественные товары, к тому же, откровенно говоря, есть ещё один неплохой магазинчик, который находится даже ближе к Вениному дому, нежели этот, да и мало ли ещё таких. А вот Эдя такой, понимаете ли, один.
Лебедев, наконец, шумно вздыхает и, собравшись с силами, направляется внутрь. Звенит колокольчик над входной дверью. Веня невольно поднимает голову, глядя за прилавок. Там стоит, чуть вальяжно склонившись, Эдуард. Он что-то печатает в телефоне, попутно ловким, изящным движением поправляя упавшую на глаза чёлку. Веня даже со входа видит его блестящие глаза и бледные-бледные, почти незаметные веснушки. Вскидывает голову и смотрит на вошедшего посетителя, приподнимая одну бровь. У Лебедева все мысли из головы выбиваются тараном, даже список покупок на сегодняшний вечер, который мужчина едва ли не учил полдня, чтобы не забыть при виде Эди — и вот, пожалуйста. Веня теряется и смотрит на мужчину за прилавком глуповато, но с нескрываемым восхищением. Эдик красивый — стоит, изящно изогнувшись, его грудь мягко вздымается и опускается от спокойного дыхания. Одет он просто, — если не считать фартука, шапочки и бейджика с коротким и лаконичным: «Эдуард Рудко», положенных по статусу, — но со вкусом. Смотрит отчего-то тёмными глазами слегка поверх очков и вновь поправляет непослушную чёлку. На его лице заметен лёгкий макияж, хотя Веня прекрасно помнит, что не редки случаи, когда у Эди в глаза бросается яркая помада или цветные стрелки. Рудко нравится Венечке до ужаса. Лебедеву хочется ему об этом сказать столько раз, на сколько хватит голоса, но он снова и снова только стоит с поражённым видом и во все глаза любуется мужчиной.
— Что-то подсказать? — с мягкой усмешкой интересуется продавец.
Он уже привык видеть Веню здесь, привык к его взволнованному виду и совсем чуть-чуть странном поведению, привык к смущённым взглядам, привык к тому, что Лебедев приходит почти в одно и то же время. Сегодня он, к слову, припозднился, но даже не заметил, с каким облегчением Эдя, косящийся на часы, взглянул на него, услышав звон колокольчика — пришёл. Рудко сам себе в этом не признаётся, но в глубине души каждый раз начинает волноваться, стоит Лебедеву не явиться вечером или задержаться хоть на пять минуточек. Вениамин об этом, конечно же, не знает.
Веня, пытаясь не выставить себя дураком, отвечает что-то отвлечённое, ссылаясь на то, что ещё думает над необходимыми покупками. Он заставляет себя осматривать полки и витрины, иногда украдкой всё же поглядывая на Рудко. Никак не может выкинуть из головы мысли о том, что б коснуться Эдички, приласкать, почувствовать его тепло каждой клеточкой своего тела. Воцаряется тишина и, спустя несколько минут, Лебедев, наконец, обращается к Эде. В голове ни одной мысли, и мужчина приходит в себя только тогда, когда выходит из магазина с пакетом продуктов. Он не помнит, что купил, не помнит, как он разговаривал с Рудко. Отправляется домой, но мысленно ругает себя с невероятным остервенением — он уже пару недель как решил предложить Эде куда-нибудь прогуляться или ещё что-то в этом роде, но никак не может собраться с силами, стесняется. Вене из-за этого грустно, обидно и совсем-совсем неприятно, едва ли не до помутнения. Очередной вечер самобичевания обеспечен.
Веня лениво готовит ужин, так же неохотно его потребляет. Ничего не хочется, до того сильно грызёт всеобъемлющая тоска. Лебедев заставляет себя чуть-чуть поработать — состояние души может быть любым, а подготовиться к завтрашнему эфиру надо. Однако долго этим заниматься у него не получается, падает концентрация, да и нежелание пересиливает ответственность. Веня косится на часы, а потом на тёмное-тёмное небо за окном — поздний вечер. Мужчина, наконец, полностью машет рукой на все дела, идёт в душ, а затем заваливается в постель. Лезет в ноутбук в надежде найти в интернете хоть что-нибудь, на что можно отвлечься и не думать о том, какой он сам — по его сугубо личному мнению — бесхребетный.
Веня копается в «YouTube». Ему в последнее время отчего-то ужасно стали нравиться ASMR-видео. Он сам считал эту симпатию к таким видеороликам глупой, а потому стыдился, но ничего поделать не мог — они по какой-то неведомой причине очень успокаивали Веню, заставляли не думать о проблемах, забываться на некоторое время. Мужчина убеждённо старался списывать это успокоение на триггеры, которые якобы заложены в таких видео. Сам в это особо не верил, но оправдаться перед собой было проще, чем рассудить по-другому.
Лебедев посмотрел несколько видео, слегка пришёл в себя и почувствовал, как его тянет в сон. Однако ему всё-таки упорно хотелось ещё немного себя расслабить перед тем, как окончательно задремать, а потому мужчина для себя решил: «Последнее видео, и спать». Нажал совершенно наобум, даже не глядя, откинулся на подушку, поправил сползший наушник и прикрыл глаза, приготовившись слушать. Встретивший его голос был приятным, мягким, томным, заискивающим. Однако всего минуты через пол он показался Вене смутно знакомым. Лебедев слишком удобно устроился, а потому не очень-то хотел нарушать свой покой, но неясное ощущение того, что он знает этот голос, не давало ему покоя. В конце концов, мужчина лениво приоткрыл глаза, взглянул на экран и обомлел. Оттуда на него смотрел его ненаглядный «Эдуард Рудко», кокетливо взирающий поверх очков, мягко улыбающийся и что-то нашёптывающий в микрофон. Тут из него, видимо, выливалась его неординарная натура, которую он, вероятно, тщательно подавлял в рутинной серости будней, зато здесь полностью раскрывался — одет во что-то красивое и изысканное, на лице яркий макияж, даже движения более раскованные, открытые, хоть и плавные. Веня на него засмотрелся и не мог отвести глаз. Он был восхищён до самых кончиков пальцев. Приподнялся, усердно вглядывался в такого прекрасного Эдю, вслушивался в то, что он делает, что говорит, в его приятный голос. Лебедев смотрел и смотрел на него так, словно видел впервые. Так, будто снова влюбился в Эдю. Рудко, хоть и открылся с новой стороны, всё равно в Вениных глазах остался прежним, таким же восхитительным и привычно понятным. Лебедев задумался о том, что это хорошо, знать Эдика с двух сторон, ведь если бы Веня впервые увидел бы его именно с экрана, да ещё и таким потрясающим, он бы, вероятно, мог счесть его подобием божественного, как бы пошло это ни звучало. А так Лебедев прекрасно знает этого чуть кокетливого и весьма молчаливого «Эдуарда Рудко» из магазина возле дома, совершенно спокойного, немного скромного, хотя, с другой стороны, и слегка развязного, но только лишь на самую малость. Являющегося частью бытовой жизни и чужой, и своей, обычного и совершенно человеческого, какого-то даже по-особенному родного. Вот в такого Эдю Веня по уши влюбился, вот к такому Эде Веня таскается при каждом удобном случае, вот перед таким Эдей Веня теряет все свои ораторские способности, нарабатываемые годами, и краснеет, как маков цвет. Однако оттого Лебедев вовсе не испытывает какой бы то ни было неприязни к тому Рудко, что он сейчас видит на экране, а даже наоборот, эта новая сторона Эди делает его в глазах Вени ещё более настоящим, открытым, интересным.
Лебедев смотрит на него во все глаза, чувствует, как вновь краснеет, и бессильно падает обратно на подушку, утыкаясь в неё лицом. Он ощущает себя восьмиклассником, открывшим для себя чудо первой любви, неловким, стыдливым, нежным, но неумелым. И оттого эта любовь становится ещё прекраснее — чище, живее, искреннее, ближе, трепетнее, как детские воспоминания о счастливых и беззаботных днях у бабушки в деревне, о дрожащих там утренних туманах, ссадинах на коленках, чьих-то нежных веснушках и безграничной ласке.
Веня в тот вечер засыпает прямо перед экраном ноутбука, провалившись в сон неожиданно, даже не замечая этого, потому что бессилие, нахлынувшее от необычайного переизбытка чувств, оказывается слишком велико.
Лебедев не мог устоять, а потому почти каждый вечер лез в интернет, смотрел всё новые и новые Эдины ролики, пару раз даже попадал на прямую трансляцию. Иногда ловил себя на мысли, что, быть может, себя совсем избалует и забудет о том, что есть настоящий Эдя, не находящийся по ту сторону экрана. Однако, несмотря на эти неприятные мысли, Лебедев почти каждый вечер исправно глядел на Рудко неотрывно, любовался, едва ли не дрожал оттого, как сильно его захлёстывали жгучие и ласковые чувства.
Однако, несмотря на всю невинность и нежность, Веня ощущал, что у него отменно срабатывали то ли другие триггеры, которые вполне могли быть предусмотрены форматом видео, которые Лебедев так искушённо смотрел, то ли сам Эдичка, такой восхитительный во всей своей красе. Точную причину Веня не понимал, но всё же чувствовал, как внутри что-то тепло растекается по всему телу, в самой нижней части живота нечто приятно и терпко скручивается в тугой узел, тянет, просит ласки. Лебедев чувствовал себя последней дрянью, однако противиться не мог, а потому по ночам, отвернув от себя экран, — но не вынимая из ушей наушники и слушая Эдин шёпот, — прятал в мягкую подушку раскрасневшиеся щёки, неловко пророненные звуки и свой стыд. Иногда под это дело вспоминал, как Эдя своими тонкими, изящными пальцами отсчитывает купюры в магазине, и сгорал, представляя, как выцеловывает его красивые, эстетичные кисти, каждый их изгиб, каждую костяшечку. После таких ночей Веня, как минимум, день-два не ходил в привычный магазин, впрочем, даже заглядывая после перерыва в пару дней, то в глаза Эде смотреть не мог — смущался ужасно и вновь чувствовал себя распоследним гадом.
Не приходить давалось ему трудно — уж больно тянуло в последнее время явиться в магазин, хоть одним глазком посмотреть на Рудко. Правда, всё чаще об этом жалел — Вене постоянно казалось, что Эдя на него смотрит. Такие ответные взгляды от мужчины были, конечно, весьма приятны Лебедеву, но всё же он был твёрдо убеждён, что они ему лишь мерещатся — ну, не может же Эдя всерьёз глядеть на него. Веня, по собственному мнению, слишком простой, серый, неинтересный. Куда ему до такого восхитительного, яркого, живого Рудко?
Эдя стал сниться Вене. Сны были такими реальными, что по утрам мужчина не мог понять, как оказался в постели, и что из свежих воспоминаний реальность, а что — сон. Лебедев путался, сгорал от чувств, а ночи неизменно проводил со своим ненаглядным Эдичкой, которого видел совсем близко, держал за руку и даже — боже мой! — целовал. Вене было так хорошо по ночам, что лучше стало бы, если б только по утрам рядом он обнаруживал не пустую и холодную половину двуспальной кровати, а своего тёплого милого Эдю, которого мог бы обнять, притянуть к себе, поцеловать в плечо, в висок, в губы, ткнуться носом в волосы и шептать на ухо комплименты. С такими мыслями Вене всё сложнее было просыпаться по утрам. Он сам становился всё более мрачным, посеревшим, осунувшимся, не хотел работать, желал лишь оставаться дома столько, сколько было возможно. Лебедев с ужасом осознавал всю бедственность своего положения, — да даже ему самому было противно от себя, — однако сделать с этим почему-то ничего не выходило.
Однажды вечером, заскочив после работы в магазин, он, усердно стараясь не глядеть на Эдю, складывал купленные товары с прилавка в пакет. Выходило даже с некоторым остервенением. Веня думал, что пора бы перестать ходить в этот магазин. Злился на себя за собственную слабость признаться, за те постыдные вещи, которые делал по ночам, которые являлись ему в сновидениях, за то, что он вообще влюбился в Эдю и теперь, наверняка, его тоже отягощает какой-нибудь невербальной трансляцией своих чувств, да ещё и, небось, в своей голове уже понапридумывал образ такого Эдички, коим Рудко в жизни не является, и этим образом Веня будет обременять и себя, и Эдуарда.
Лебедев, утопающий в злости на самого себя, вдруг почувствовал, как его кисти мягко и тепло коснулись чужие пальцы — это было ласковое, кажется, случайно прикосновение, беглое, в проброс, так, неловкое задевание рукой при выкладывании товаров на прилавок. Веня чуть вскинул голову и зыркнул на Эдю. Взор вышел, видимо, гораздо злее и агрессивнее, чем мужчина планировал, потому что Рудко, столкнувшийся с ним взглядами, неожиданно стушевался, поспешно поправил очки неловким движением и даже извинился. Веня совсем вспыхнул — ну вот, он ещё и настолько грубый, что одним только взглядом пугает мужчину. Разве может он такой находиться рядом с нежным и хрупким Эдичкой? Явно нет.
Лебедев коротко благодарит Рудко, берёт пакет, разворачивается и шагает в сторону двери. За спиной вдруг слышит тихий, приглушённый, но всё же уловимый вздох — тяжёлый, грустный, кажется, даже обиженный. Веня неожиданно ловит себя на мысли, что, быть может, эти встречаемые им мягкие кокетливые взгляды из-под опущенных ресниц, даже это неловкое касание, равно как и те беглые неосторожные прикосновения на долю секунды, когда он или Эдя нечаянно задевали руки друг друга, всё это вовсе не было случайным. Глупость какая-то, ужас и бред. А вдруг всё-таки оно так — узнать-то хочется. Да и потом, Вене терять нечего — он уже решил больше не приходить в этот магазин, чтоб не мучить ни себя, ни Эдю.
— Эдуард, — негромко произносит Лебедев, останавливаясь почти у самой двери и оборачиваясь.
Рудко, успевший встать к нему спиной, тоже поворачивается. На секунду Вене чудится, что Эдя расстроен — вместо привычной уверенности и лёгкого флирта во взгляде на его лице написана серость и что-то, отдалённо напоминающее тоску. Он с беспомощным видом обнимает себя за локти и, кажется, замирает, будто бы, как приговора, ожидает того, что скажет Веня. Лебедев чувствует, что внутри всё скручивается, взлетает и падает, как на американских горках. Он ощущает ком, намертво застрявший в горле, прокашливается и, наконец, выпаливает:
— Что вы делаете завтра вечером?
В ответ он встречает мягкий сияющий взгляд поверх очков и несдержанную улыбку на смущённо закушенных губах.
***
Веня лениво раскрывает глаза, елозя по постели. Он чуть потягивается и поворачивается на бок, закидывая руку поперёк чужого живота и утыкаясь носом между острых лопаток, вновь прикрывая глаза. Чувствует кончиком носа твёрдый бугристый позвонок, втягивает едва ощутимый запах кожи и улыбается. Эдя, видимо, проснувшийся от чужих прикосновений, тихо бормочет: «Доброе утро». Потом неловко возится пару секунд, переворачиваясь на другой бок и оказываясь лицом к Вене. Тот абсолютно влюблённо глядит на него, потом притягивает его поближе к себе и целует в кончик носа, заставляя Эдю хихикнуть и зажмуриться. Любуется. Эдичка ласковый, жмётся к чужой груди, ластится, греется, замёрзший со сна. Они живут вместе уже пару месяцев. Веня ни разу за это время не пожалел, что в тот вечер позвал Эдю на свидание. Эдя ни разу не пожалел, что тогда согласился. Веня добрый, заботливый, нежный, чуткий и очень его любит. Наконец он может чувственно касаться губами Эдиных кистей и запястий. Долго целуется на прощание за магазином, когда утром, дойдя до него, оставляет Рудко и спешит на работу в студию. В перерывах между эфирами и на обеде бегает к Эде в магазин, много болтает, или снова целуется, или даже поддаётся Эдичкиным попыткам утянуть его в подсобку на весь перерыв. Вечером, если не задерживается в студии допоздна, на всех парах спешит в магазин — а иногда даже заскакивает в ларёк за букетиком цветов — и оттуда идёт домой уже с Рудко. Веня больше не смотрит те видеоролики по вечерам. Хотя бы потому, что теперь самый распрекрасный в мире Эдичка, со всей его косметикой, кокетливостью, красотой, нежностью, который самые интересующие Веню звуки прекрасно воспроизводит вживую, а ещё просто потрясающе шепчет Лебедеву на ухо тихим, заискивающим голосом много всяких разностей, от которых Веня приходит в восторг и тает каждую ночь, поощряя Эдю точными, искусными касаниями, доводящими Рудко до дрожи. Лебедев всей душой обожает Эдика, то, какой он изумительно крепкий, юный, жаркий, какой громкий и податливый, а сам Эдуард души не чает в том, что б восторженно отдаваться во власть Вени и в его руки. Рудко один раз признаётся Лебедеву, что уже давно в него влюблён. Однако долго не говорил — боялся, стыдился. Веня чудился ему таким серьёзным, солидным, состоятельным, а Эдя чувствовал себя по сравнению с ним легкомысленным вычурным попугаем. Лебедев ещё долго треплет Рудко по волосам после его признания, приобнимает за плечи, слушая чужое дрожащее дыхание, и шепчет на ухо, что Эдя никакой не попугай, а самый красивый и замечательный человек из всех, кого Веня когда-либо встречал. Эдик сам оказался в разы нежнее, трепетнее, скромнее, чем выглядел на первый взгляд под своей слегка горделивой грацией, хотя и откровенно совмещал в своей личности довольно тихого Эдуарда из магазина с его лёгким флиртом и кокетливыми взглядами и раскрепощённого Эдю с экрана. Веня любит его такого, совершенно разного, неповторимого и необыкновенного, всем сердцем, до искр на кончиках пальцев и в глазах, до сбитого дыхания, до дрожи во всём теле и тепла, разливающегося по венам напополам с самыми светлыми чувствами из всех когда-либо существовавших. Обожает притягивать Эдю к себе, позволяя падать в объятия, утыкаться в юное, родное, тёплое, нежное. Веня любит медленно стягивать с Эди очки и мягко целовать его в переносицу. Любит наблюдать за тем, как Рудко методично красится по утрам и иногда игриво стукает широкой кисточкой Веню по носу. Любит самыми кончиками пальцев, невесомо касаясь, обводить россыпи родинок, поглаживать стайки едва различимых веснушек на щеках. Любит целовать Эдины шрамики — мелкие, совсем-совсем редкие, но всё же имеющиеся на руках и плечах. Рудко обычно растерянно и как-то стыдливо отводит взгляд, стоит Вене увидеть или, уж тем более, коснуться его шрамов, но Лебедев настойчиво принимается целовать их, а за ними и Эдю, держа в ладонях его лицо, шепчет прямо в губы о том, что Эдичке не за что стыдиться, что Веня его никогда не обидит и жизнь свою готов отдать даже за любой его шрамик. Лебедев ни на йоту не лжёт. Он хочет быть с Эдей самым аккуратным, самым нежным, потому что чувствует, какой Рудко хрупкий, драгоценный, а потому Веня боится, что может ему навредить, поломать его. Эдя в моменты, когда Веня говорит ему такие трепетные и волнительные вещи, совсем смущается, краснеет, прикрывает глаза, слепо припадает к Лебедеву и наобум утыкается носом во впадинку над его ключицей, чувствуя, как мужчина принимается с нежностью гладить его плечи и затылок. Эдя ласковый, но слегка робкий и будто бы даже запуганный — он упорно по первости волновался, едва ли не страшась Вениных касаний, хотя и жаждал их, как благодати. Впрочем, к осторожному и чуткому Лебедеву Рудко довольно быстро привык, доверился ему и теперь даже совсем не вздрагивает, когда тёплые руки Вениамина обнимают его за талию или ложатся на плечи. Эдя сползает чуть ниже и бодается в Венино плечо. Тот улыбается и наваливается на Эдичку с поцелуем, запуская руки в его волосы, ероша и без того лохматые со сна пряди. Рудко тихо смеётся, тянет чуть нависшего над ним Лебедева на себя, снова целует, осторожно и влажно, а потом утыкается носом в Венину очаровательную ямочку на щеке, обвивая чужую шею руками. Лебедев гладит его по голове, щекам, плечам, невесомо касаясь рассыпанных созвездий родинок, шумно выдыхает, опаляя чужую кожу горячим воздухом, и зарывается носом в чужие волосы, вдыхая терпкий аромат шампуня и смешно фыркая. Эдя улыбается — он совершенно очарован каждый раз, когда Веня так делает, и считает, что это делает Лебедева крайне похожим на кота. Вене совершенно точно не нужны больше никакие видео. У него есть самый настоящий, самый родной, замечательный Эдя, который заменит миллиарды и миллиарды картинок и роликов, притом даже своих. Лебедев укладывается поудобнее, чувствуя, как Рудко притуливается к его боку и выпрашивает очередной поцелуй. Веня никуда не торопится. Сегодня воскресенье, а потому они с его ненаглядным Эдичкой могут лежать в кровати, — которая теперь уже не полупустая и не холодная — ласкаться, целоваться, нежиться столько, сколько вздумается их неугомонным душам.
