Пианист

Юнги не ожидал, что вечная музыка в его жизни сменится будоражащей кровь тишиной, пробиваемой лишь свистом снарядов. Семьи больше нет, дома тоже… Юнги ничем не отличается от тысяч таких же людей с разбитыми жизнями и похороненным будущим. Поэтому он бежит. Если пальцы его больше не могут касаться клавиш, то ноги до сих пор способны нести его. Хоть и голоден, замёрз, хочет обратно в тепло концертных залов… Пристанище находит в заброшенном районе, который гестапо патрулирует редко. В доме, где он спит на разбомбленных половицах, где в стенах дыры, а потолок скрипит, угрожая рухнуть, стоит в пыли пианино. Совсем простое, не покрытое сверкающим лаком. Это не один из тех наполированных гладких роялей, к которым Юнги уже привык. И слушателей у него тоже больше нет. Только свист ветра, который будоражит тишину внутри, дразнит, слабой тягой подгоняет к крышке инструмента, чтобы её открыть и сесть на пыльный стул напротив. Юнги как бы по привычке заводит руки за спину, чтобы отбросить подол концертного фрака, но на нём лохмотья. Приходится закрыть глаза и… Ну что может случиться глубокой ночью в пустующем квартале? Пальцы таки касаются клавиш, внутри всё дрожит, Юнги отбрасывает голову назад, будто бы только что испытал насыщение после долгой голодовки. Ему даже пища нужна не так сильно, как нужно звучание нот. Снаружи дождь. Не слышно звука шуршащих по обломкам колёс машины со свастикой на капоте. Юнги сквозь закрытые веки видит свет фонаря и тут же слетает со стула, улепётывая прочь в гущу обломков дома. Спотыкается, едва не падает… В спину прилетает громкое, омерзительное немецкое «стоять!» и щелчок курка пистолета Вальтер. Юнги никогда не думал, что стал трусом. Хотя, может, когда каждый день убегаешь от смерти, это вовсе не трусость. Однако он дрожит, в смятении вскидывает руки, ждёт приказа от того, кто был причастен к смерти его близких. — Ты понимаешь меня? Развернись, — Юнги выполняет, опустив лицо. Он видит только чёрные ботинки, сверкающие от дождя, и край зимней шинели офицера. — Подними лицо. Он снова выполняет, встречается глазами со взглядом человека немногим старше или немногим младше него. В доме темно, а свет фар грузовика мешает разглядеть черты. Юнги от этого лишь жмурится и его руки дрожат и затекают в поднятом положении. — Так ты тот самый пианист с газет, — офицер опускает пистолет и взмахом руки приказывает человеку в машине погасить фары. — Я слышал по радио. Сыграй для меня. И кто такой Юнги (действительно), чтоб отказать человеку в том, без чего сам жить не может. Он медленно подходит к инструменту, садится, руки на клавиши — движения его отточены, но пальцы всё равно дрожат. Особенно когда офицер вдруг кладёт оружие и фуражку на крышку. Это оскорбительно для музыканта. Но Юнги теперь действительно никто. И этот офицер, убивший сотню невинных, тоже лишён имени. Их обоих однажды ждет смерть, вне зависимости от того, кто в этой кровавой войне победит. — Я приказал тебе играть. Играй. — холодным тоном повторяет гестаповец, садясь на один из уцелевших стульев рядом. И Юнги играет. Представляет, что те фары, слепящие его мгновением ранее, — свет, направленный на сцену. Шум дождя — нетерпеливое шуршание одежды зрителей. Лахмотья — всё же фрак, а западающие клавиши — те самые, натёртые воском до блеска. Дрожь пальцев передаётся в музыку, надорванная рана в сердце открывается и Юнги захлёбывается в море скопившейся за время в бегах боли. Шопен из инструмента льётся сталью, обжигая Юнги, как будто клавиши — металл и он в нём добровольно топит дрожащие руки. Он понимает, что чем громче играет, тем вероятнее погибнет от лежащего прямо у лица оружия. Но если умрёт, сыграв на фортепиано, то, может, будет не так жалко. Офицер всё молча смотрит, подперев лицо рукой. Юнги украдкой глядит ему в глаза, на сомкнутые губы. И впервые слушатель к нему так близко. Так, что видно чувства в каждом мускуле лица. Юнги за такое тоже согласен умереть. Жаль только, что вместо аплодисментов скорее всего получит пулей меж глаз. Но композиция не вечна. Последняя нота всё же сыграна и пианист роняет голову на грудь, а руки — на дрожащие колени. Дышит загнано, как когда два дня без передышки сбегал от взрывов. Вот только теперь Юнги не испытывает страха. Как будто был все чувства он оставил в затихшем фортепиано, опустел, погас… — Вы меня теперь убьёте? — Нет, — офицер подхватывает пистолет и Юнги берёт за руку, отводит вглубь дома. И это так стремительно, что пианист забывает на мгновение собственное имя. Но офицер зачем-то называет своё. — Меня зовут Хосок и я тебя здесь спрячу. Сыграешь снова, когда я завтра принесу тебе еды, а пока… Он всё же щёлкает спусковым крючком, стреляет в потолок, зажимая рукой рот напуганного пианиста, загораживает его от посыпавшейся с потолка побелки. — Дождись меня тут и никуда не уходи. Снаружи тебя ждёт смерть, а здесь никто не отыщет, — офицер по имени Хосок ждёт от Юнги кивка. Ждёт слов, но тот, похоже, до смерти напуган. — Зачем? — не понимает он, кривя губами. Юнги не понимает, почему музыка заставила нациста вдруг вернуться в облик человека. Не такими пианист их видел. И он уж точно не собирается вот так поверить, но… — Ты не умрёшь, — обещает Хосок вместо ответа, трясёт за плечи и уходит, спешно запахивая на груди шинель со сверкающую орлом брошью. Юнги же остаётся, ждёт, пока шорох колёс наконец не растворится в дожде. И почему-то перед глазами лицо офицера, его грустные глаза. Такие грустные, как у самого Юнги, наверное, ведь в зеркало он не смотрел уже давно. Но у кого теперь глаза сверкают радостью? Юнги почему-то ждёт и на следующий день, когда весь задубевший пытается размять замёрзшее во сне тело. В доме была кухня, но там лишь пара банок консервированного перца в уксусе, рассыпавшаяся по пыльному полу крупа и размокшие от дождя сухари. Играть без присутствия Хосока Юнги не может. Во-первых, страшно, что услышит, кто-то кроме него и куда менее милосердный и чуткий, а во-вторых, играть, не видя при этом лица офицера стало почему-то невозможно. Юнги всегда кто-то слушал, даже дома. Играть самим с собой? Смысла в этом Мин не видел никогда. Хосок приходит один раз, второй… Юнги наконец изучает его черты, кажущиеся гораздо светлее и мягче при свете дня, глаза его как будто становятся всё ярче. Каждый раз Хосок приносит хлеб и что-то тёплое, вручает в руки свою же офицерскую шинель с орлом на груди. — Можешь сорвать его, — предлагает он, пока смотрит, как Юнги недоверчиво принимает предмет одежды. — А ты? — пианисту до сих пор сложно верить в то, что его кровный враг вот так ради него рискует жизнью… — У меня есть ещё, — Хосок бросает осторожно и почти виновато. А у Юнги для Хосока есть ещё музыка, за ней он и приходит. И в какой-то момент в недрах души он кроме минора и ленто находит силы на светлые ноты… Такие же как лицо Хосока, который даже умеет улыбаться. Умеет ещё как. У Юнги от этой улыбки сразу жар в груди, не смотря на зиму. Они говорят по ночам про прошлые жизни. Юнги всё меньше видит в офицере монстра, да и офицера тоже не видит. Хосок был когда-то прилежным сыном фермеров, кто знал, что в его руки силой всунут оружие и прикажут убивать. Юнги же теперь учит его нотам, через неделю позволяет их рукам соприкоснуться на клавишах, а чуть позднее чувствует, как Хосок сжимает его пальцы, останавливая музыку и глядя прямо в глаза. Трепет его рук передаётся Юнги, дыхание будто бы уже не нужно, когда вот так открыто они смотрят друг на друга. Юнги весь грязный и уставший, с отросшими волосами, а Хосок одет с иголки, коротко пострижен, с дьявольским огоньком в карих глазах. Они, наверное, так и погибнут… — Что если мне придётся уехать? — напуганно шепчет Хосок, не выпуская из ладони длинные пальцы пианиста. Будто Юнги в самом деле сможет ему ответить. — Что если я не смогу больше прийти? — А ты не сможешь? — Юнги боится того, что Хосок ему намекает на конец. Прямо сейчас, ещё до того, как что-то между ними успело начаться. А что-то всё же началось. — Ты забыл, что идёт война. — С тобой я правда забываю это, — признаётся Хосок. Он после встречи с Юнги убивал с зажмуренными глазами. Во всех невинных видел лицо пианиста, в их криках — отчаянное звучание нот полуразваленного пианино. С таким теплом на Юнги не смотрел никто и никогда. И он позволяет себе сжать ладонь Хосока ещё плотнее и отчаяннее, но отпускает, возвращаясь к бессмысленному уроку гамм, противясь рвущемуся из груди дрожащему вздоху. Хосок с поджатыми губами говорит, что должен уйти, но возвращается уже следующей ночью. Юнги уже не голоден, не мёрзнет, вся мебель вот уже очищена от пыли и можно спать не на полу. Шинель Хосока пахнет для Юнги уютом и он не боится его пистолета. Боится только, что они совсем забудут о бомбах и крови, о том, что их народы воюют между собой, пока они смеются… — Я принёс шнапс, — смущённо подаёт Хосок, когда Юнги читает Гёте на немецком, прислонив голову к хосоковому плечу. — Есть повод? — Юнги приглушает улыбку, замечая, что Хосок смотрит в текст вместе с ним и поглаживает большим пальцем по тыльной стороне ладони. Он обращается с руками пианиста как с сокровищем, подносит к лицу и трётся щекой о бледную кожу. — Никакого, — отвечает и несмело мажет губами по всё той же ладони. Между ними всё ещё есть страх забыться. Но, может, это и не плохо? Просто попытаться жить, как будто бы и нет никакой войны. — Мне просто хочется сегодня выпить. — Я не пил с начала войны, — это слово у них было как бы под негласным запретом, но Юнги теперь ведёт отсчёт именно от этого дня, когда всё рухнуло. И прошёл почти год. С Хосоком — две недели, но только это время имеет значение. Они пьют австрийский шнапс из одной кружки, зажёвывают хлебом и это кажется Юнги такой роскошью, что опьянение приходит практически мгновенно. И снова Хосок не переступает черту, хотя обоим этого хочется. Действительно хочется. Целует невинно запястья и укладывает спать, обещая вернуться через два дня. — Два дня? — Юнги вдруг вскакивает, не представляя, как продержится без музыки Хосока так долго. — Это становится подозрительным для остальных. То, что я иду в ночной патруль один, — неловко признаётся Хосок и трёт лицо руками. — Ты не успеешь оглянуться, как я снова буду тут. Я тебе ещё не надоел? — Ты спятил, — восклицает Мин, хватая Хосока за воротник и впечатываясь в его губы без спросу. Он поцелуем говорит, что Хосок в его жизнь снова вернул смысл. И офицер ему умело и охотно отвечает, потому что поцелуев в руки ему уже давно стало до одурения мало. — Постой… — Хосок хватает Юнги за запястье, шумно сглатывает, облизывая ошпаренные поцелуем губы. — Дай мне всего миг, чтобы поверить, что это сейчас было взаправду. — Я могу повторить, если не веришь, — смех Юнги смешивается с шёпотом, растворяется в Хосоке дозой опиума, которую тот снова покорно принимает. И дело даже не в шнапсе. А в том, что Юнги просто не умеет словами говорить о своих чувствах. Он только музыкой, которую Хосок всегда понимает, и тоже целует, наконец отвечает на его шаг, ложится на спину раздвигая ноги. Юнги на его шее медленно выпускает пуговицу из петли, целует в челюсть, такую нежную и ждущую касаний губ. Целует снова в губы и чувствует на талии давление рук. С пальцами тонкими и длинными, в которых есть потенциал любви и музыки, а не оружия. — Два дня слишком много, так что дай мне от себя что-то про запас, — шепчет Юнги, прихватывая розовые губы своими, ловя дыхание. — Я принёс достаточно припасов, должно хватить, — Хосок не понимает, о чём говорит поэтичная натура Юнги и тот смеётся, позволяя снять с себя одежду, которая больше не была теми жуткими остатками некогда дорогого костюма. Благодаря Хосоку жизнь действительно становится лучше… Если такое понятие в их реальности ещё имеет право существовать. — Я не о том, глупый, — смеётся в поцелуй, который всё нежнее и нежнее с каждым разом, стирает из воспоминаний свист снарядов и оставляет сладость нетронутых яблочных садов. Они не могут перестать улыбаться. Слишком долго прожили без улыбки и теперь как дураки стукаются зубами, зарываясь в волосы друг друга пальцами, смешивая белые пряди с чёрными. Странно, что они нашли друг друга вот так. В дождливый день, когда Юнги готов был умереть смиренно. Теперь же жить он может только рядом с тем, кто когда-то должен был его убить. Влюбились по уши. И смирно это приняли, когда совсем остались без одежды и поцелуями раскрасили тела друг друга. Юнги в кожу Хосока шепчет нежности, ведёт руками по груди и вниз. Дыхания сливаются в одно целое и ритм стонов в голове Юнги вспыхивает новым мотивом. Он давно не сочинял… Но теперь точно станет, потому что Хосок звучит красиво, не по-офицерски. Так же как и раскрывается сначала для него, а позже переворачивает на живот Юнги, потому что пообещал дать столько, чтобы дни разлуки стали совсем уж незаметными. Их голоса утекают сквозь разрушенные стены в ночь. Хосок целует Юнги в пальцы, чувствительные и подрагивающие, сплетает их ладони и это кажется правильным и настоящим. Впервые становится таковым. — Всё хорошо? — нежнее нежного он шепчет, утыкаясь в белые волосы пианиста после того, как они истощённо повалились друг на друга на узком диване. Юнги кивает, улыбаясь прижимается всем телом к разгорячённому Хосоку, гладит пальцами стройное бедро, чуть сжимает. — Ты такой красивый, как с картины. Я бы тебя нарисовал, если умел. Хосок признание подкрепляет поцелуем в тонкую шею, спускается к острому плечу. Им одного раза оказалось мало. И то ли дело в том, что о любви война заставила забыть, то ли в том, что они наконец её нашли друг в друге. — Не говори ерунду, — Юнги забирается на Хосока верхом, склоняется для поцелуя, но дразнит. Хосок тянется за его губами, пытается поймать, а тот смеётся, языком заигрывает, облизывает чужие зубы, оголённые в яркой улыбке. И глядя на лицо черноволосого обнажённого юноши пианист застывает, гладит пальцами морщинки-лучики у глаз, целует в лоб и трётся носом о щёку. Он в душе мечтает смыть с тела пыль и копоть, пахнуть для Хосока ромашковым маслом. А верить в то, что он офицеру мил и так становится всё проще, особенно когда его опять переворачивают на спину. Как будто Хосок пытается собой загородить Юнги от всего мира, не просто заклеймить. — Я буду ждать тебя. Всего два дня, Хосок пообещал. Юнги ему поверил и целует снова. — Я приду.