Болайнвилль

      Алекс тихо открыла дверь комнаты, выглянула в коридор. Повертела головой, осматриваясь — выясняя, что изменилось за прошедшую ночь. Шагнула за порог и остановилась на месте, услышав разговор с первого этажа.       — Льюис, не надо. Пусть она отдохнет. Ты же знаешь, в последнее время на нее столько всего навалилось.       Алекс нахмурилась.       Никакого Льюиса она не помнила. Ну, разве что мистер Пиртон, который вел факультатив по сценической речи. Но мать не стала бы говорить с ним таким голосом. И, что было самым главным, мистер Пиртон не мог — вообще никак, совсем не мог — оказаться у них дома в половину седьмого утра.       Алекс вернулась в комнату, тихо прикрыла за собой дверь. Даже подперла ее спиной, усевшись на пол.       Что-то пошло не так. Что-то снова пошло не так.       Алекс вообще не помнила, был ли хоть один раз, хотя бы самый крошечный разик, когда результат был таким, какой она хотела. Может, надо было желать как-то иначе? Как-то точнее? Прописывать все множество вероятностей, учитывая даже самые нелепые и невозможные? Или, может, все дело было в этом чертовом городке? Это ведь здесь все началось, в этом крохотном, забытом всеми на свете Болайнвилле, который сейчас было не отыскать на картах штата!       Был ли он там, когда мы сюда переехали?       Это здесь ее желания вдруг стали сбываться.       В первый же день? Или все началось с той автобусной аварии?       Алекс закрыла глаза, уперлась в дверь затылком.       Она не хотела, чтобы все получилось вот так. Чтобы люди умирали или исчезали так, что от них не оставалось ни фотографии, ни газетной заметки, ни даже воспоминаний.       Словно их никогда и не было вовсе.       Ей просто не нравилась эта никудышная школа в этом захудалом городке. И этот мерзкий дождь, который шел, кажется, каждый чертов день, и разве что по ночам ничего не стучало в окно и по крыше. Но самым отвратительным было то, что она никак не могла найти Кеньяду. Сначала ей говорили, что та заболела, а потом стали делать вид, что вообще не понимают, кто это такая, словно никогда и не знали художницу с таким именем.       Как будто оно такое же обычное, как какая-нибудь Джейн!       Алекс тихо стукнулась затылком по двери. Потом еще раз. И еще.       На первом этаже такое точно не услышать — если только не подняться и не подслушивать у двери. Раньше мать никогда себе такого не позволяла, но, кто знает, какая она теперь, когда в половину седьмого утра в их доме есть какой-то Льюис.       Алекс резко открыла глаза, проморгалась. Рывком поднялась с пола, бросилась к окну.       На улице шел дождь.       Как и вчера вечером. Как и вчера утром. Как и, кажется, чертову вечность.       За окном был серый осенний Болайнвилль. Пустая улица с грязно-желтыми пятнами фонарного света. У поворота, из-за которого через час появится школьный автобус, неровно подмигивала мутно-красная вывеска небольшой кофейни. “У Льюиса”, кажется.       Загорались бледные блямбы света в окнах домов через дорогу.       Что же, хотя бы это не изменилось.       — Алекс! — голос матери послышался с лестницы. — Милая, пора просыпаться!       Нет, нет, нет!       Алекс обернулась к двери.       Раньше — еще вчера — мать поднималась медленно. Неспешно шагала по коридору.       Трижды стучала в дверь, затем шла в свою спальню одеваться. И только потом, через десять минут, заглядывала в ее комнату.       Алекс опустилась на кровать.       Вот бы она научилась не загадывать желания — может, тогда мир перестал бы меняться? Или, что еще лучше, научилась делать это так, чтобы они исполнялись правильно, а не как тогда с автобусом.       Тук. Тук. Тук.       — Милая, Льюис приготовил твои любимые блинчики.       Алекс передернула плечами, накрыла колени ладонями.       Блинчики она никогда не любила. Уж лучше не завтракать вообще, чем есть эти толстые куски жареного теста, политые кленовым сиропом или медом — будто сладость могла заглушить их отвратительный вкус.       — Ненавижу их, — тихо проворчала она, когда шаги матери затихли в коридоре. — И Льюиса тоже. Не хочу, чтобы он был.       Алекс громко вздохнула.       Может, все настолько просто? Может, хватит одного желания, чтобы все наладилось? Ну, или двух, чтобы уж наверняка?       Алекс вытерла вспотевшие ладони о край одеяла. Кивнула.       — Хочу, чтобы не было никакого Льюиса, — прошептала она. И тут же торопливо продолжила: — И чтобы все было как прежде.       Алекс прислушалась.       За окном по прежнему шел дождь, с дороги просигналила кому-то машина, где-то в доме загудел не то фен, не то пылесос.       — Хочу, чтобы не было никакого Льюиса, — уже громче повторила она, начиная раскачиваться на кровати. — И чтобы все было как прежде. Хочу, чтобы не было никакого Льюиса и чтобы все было как прежде!       Где-то в доме что-то скрипнуло. С улицы донесся скрежет металла, будто кто-то врезался в мусорный бак или почтовый ящик.       Алекс закрыла уши ладонями, стала раскачиваться все сильнее. Зажмурилась до боли в висках. Закричала уже в полный голос.       — Хочу, чтобы не было никакого Льюиса и чтобы все было как прежде!       Когда дыхания стало не хватать на то, чтобы произносить слова, она просто зажмурилась еще крепче, так что закружилась голова, и уткнулась лбом в колени.       А потом закричала так громко, как только могла. Словно увидела огромного мерзкого паука.

***

      Когда Алекс открыла глаза, дождь будто прекратился. Капли и мокрые листья еще шлепались об оконное стекло, но уже не так часто — и не так сильно — как в половину седьмого утра.       Дома было тихо. Не то фен, не то пылесос больше не гудел. Шагов матери тоже не было слышно, словно та не обратила внимания на крик дочери.       Или уже вызвала сюда копов, пожарных, неотложку и тех ребят, которые скрутят любого психа, а сама ждет на улице.       Алекс вздохнула, поднялась с кровати. Вышла в коридор.       Ковра на полу не было. Столика с нелепым фикусом и пузатой вазой с цветными стеклянными шариками — тоже. Темные лакированные половицы скрипели так громко, будто должны были вот-вот проломиться.       Алекс спустилась на первый этаж, заглянула в кухню.       На пыльном столе красовалась початая коробка кукурузных хлопьев. В раковине виднелась гора грязной посуды.       Ни следа матери или Льюиса. Ни даже этих чертовых блинчиков, которые она никогда не любила.       Алекс накинула поношенную куртку — сине-черную, с облупившейся краской на больших кнопках. Вышла на улицу.       Дождь больше походил на противный липкий туман, прозрачный и мерзко-холодный.       Улица была пуста. Свет в домах через дорогу не горел — темные окна казались грязными и едва ли не заросшими паутиной.       Алекс передернула плечами. Пнула лежащий на покосившемся крыльце камешек. Тот полетел вниз, плюхнулся на поросшую травой дорожку.       Стоявший на тротуаре внедорожник — снесший мусорный бак и почтовый ящик внедорожник — больше напоминал грязно-красный кусок железа. Стекол не было. Металлические ободы, на которые когда-то крепились колеса, проржавели и наполовину утонули в земле.       Алекс запахнула куртку на груди, спрятала руки в карманы.       — Бордер стрит, 17.       Они заселились в этот дом полгода назад, когда только приехали в Болайнвилль. Здесь же она засыпала вчера и проснулась сегодня.       Алекс обернулась на дом. Сильнее втянула голову в плечи. Вздохнула. Отшатнулась на шаг, уперлась спиной в остов внедорожника, когда ей показалось, будто в единственном чистом окне — в ее комнате — мелькнула какая-то тень.       Показалось. Не иначе.       Алекс зашагала к кофейне, то и дело оглядываясь по сторонам: на слишком тихие дома, на покосившиеся почтовые ящики, на брошенные на подъездных дорожках машины. Но все чаще — за спину.       Как будто бы за ней мог идти кто-то, кто ступал по мокрому асфальту слишком тихо, чтобы услышать его шаги.       Кто-то невидимый.

***

      Вывески у кофейни не было. Ни деревянной доски со смешной пузатой чашкой, ни мигающих лампочек, по которым в темноте легко читалось “У Льюиса”.       — Не было никакого Льюиса.       Алекс остановилась перед большими окнами, — оконными проемами, — накинула капюшон. Развернулась, сделала пару шагов дальше по дороге и замерла, заметив что-то странное на небольшой парковке со слишком яркой — слишком свежей — желтой разделительной полосой. Посмотрела на перепачканный краской рукав куртки.       Шагнула ближе.       С двадцати шагов она разглядела самые обычные спортивные ботинки. С десяти — странное темное пятно в луже, в которой они стояли. С пяти…       — Кеньяда?       Именно такой она ее и помнила по фотографиям — смешная худая девчонка в кепке и мешковатой куртке, которую та таскала даже летом. С рюкзаком за плечами, из которого всегда торчали кисточки и свернутые в трубку альбомные листы.       — Кеньяда?       Отражение в луже дрогнуло. Алекс затрясла головой, опустилась на колени. Провела над ботинками ладонью — ничего, воздух и воздух. Отражение в луже наклонилось, село на корточки. По воде пошла рябь, будто кто-то кинул камешек или дунул на нее.       Или из нее.       Алекс коснулась лужи кончиками пальцев.       Ничего, просто вода и вода. Холодная, как и положено после осеннего дождя.       Алекс плюхнулась на задницу. Снова затрясла головой.       — Нет. Этого не может быть. Такого не бывает, ни в жизни, ни в мире. Не. Бывает.       На поверхности лужи появились крохотные пузырьки.       Алекс закрыла глаза.       Когда-то будто бы давно в каком-то другом — в этом? — мире у нее были любимые родители, морская свинка и ненавистная школа в не менее ненавистном Болайнвилле. А сейчас — только она сама и, кажется, совершенно пустой — мертвый — городок.       Ее собственный мир.       Она не хотела, чтобы все вот так… закончилось? Началось? Стало? Было?       Алекс рассмеялась. Расхохоталась во весь голос.       Кто-то плеснул ей водой в лицо.       Кто-то из лужи.       Кто-то, держащий в руках лист бумаги и толстый маркер.       Алекс замерла. Моргнула. И вскочила на ноги. Шагнула в самый центр лужи, подпрыгнула и приземлилась точно в нее же. Снова. И снова.       Грязные брызги летели во все стороны. Хохотали. И в каждой капле отражалась худая девушка в кепке и мешковатой куртке.       Алекс закрыла уши ладонями. Зажмурилась.       И закричала.