Признание

      Прекрасный и пленительный, сексуальный и страстный Хван едва касается пола, танцуя. Напряжённое его тело под контролем и одновременно вверено самому себе — пропуская чарующую музыку через каждую свою клетку, исполняет движения, что учились когда-то днями и ночами напролёт до пота и крови, с шальной лёгкостью, и всё это, сочетаясь, дурманит. Танец становится зависимостью, полностью вовлекая одержимый чувствами разум, и Хёнджин, не задумываясь, отдаёт всего себя под его власть, почти растворяясь в воздухе, позабыв обо всём на свете, кроме пристально следящих за ним глаз Феликса.       «Смотри на меня, умоляю, смотри…» — Готов с просьбой встать он на колени, ведь уже сгорает от собственных желаний изнутри. Хёнджин танцует, как в последний раз, и безмолвно признаётся Феликсу в любви снова и снова.       Нога плавно скользит по полу, отводится назад, и Хван, закрыв глаза, изящно изгибается; рука в это время поднимается вверх и тонкие пальцы привлекают всё внимание младшего, что сидит позади на полу и вжимается спиной в прохладную стену. Он думает о том, какого ощущать эти дрожащие пальцы на своей коже, или переплетать их со своими, притягивая к губам для влюблённых поцелуев, после сжимаясь внутри в комочек от переизбытка ярких чувств и безбожно рассыпаясь на миллион кусочков.       Тысячу раз Феликс целовал Хёнджина в самых смелых своих фантазиях и никогда наяву. Тысячу раз в самые сладкие губы, а следом в шею, плечи, грудь — каждую часть его тела, обжигая любовью. Парень мажет жадно взглядом, вызывая у старшего лукавую улыбку, но наивно не замечает этого. Сверху вниз плавно скользит, забывая дышать, а потом голова начинает кружиться, и Феликс уже ничего не может сделать с тем, что сердце его ходуном ходит, грозясь сбежать и покорно предоставить себя Хвану-искусителю.       Не жалея себя, Ли непреклонно молчит и лишь смущённо отводит взгляд в противоположную сторону, когда Хёнджин вдруг поворачивается или когда он совсем неожиданно находит отражение младшего в большом зеркале танцевального зала. Пару секунд, затем всё тот же внимательный взгляд пристально следует за танцующим юношей, сопровождаясь шумными вздохами и восхищением загораясь в карих глазах. От таких характеристик щёки начинают предательски краснеть, и как-то очаровательно глупо и неловко влюблённый Ли старается спрятать это за самой милой в мире улыбкой — так думает Хёнджин.       «Я смотрю только на тебя, клянусь!» — Готов завопить Феликс, когда терпеть нет мочи и до боли хочется почувствовать себя нужным своему хёну во всех смыслах, наперекор собственной скромности, но ни звука. Глупый. Глупый Феликс Ли.       — Ты намерен улучшить свои танцевальные навыки, наблюдая за мной сутками напролёт, м? — Хван усаживается рядом и тянется к бутылке с водой в чужих руках. Он ловко перенимает её и тут же припадает к горлышку, опустошая сосуд на половину за раз. Его вопрос, как кажется Феликсу, откровенный слишком и застаёт врасплох, от того последнему становится неловко и слова застревают в горле. Младший вопросительно кивает, забирая бутылку обратно и делает пару глотков, да только давится, потому что хёнджиново «заставляешь меня чувствовать себя значимым» ударяет под дых внезапно, а сам он улыбается довольно и, подражая благодарному за лакомство коту, тычет носом в плечо, шумно вдыхая ароматы младшего.       — Я восхищаюсь искусством в твоём лице. Такой, какой ты есть, ты очень много значишь для всех нас и лично для меня. Я... — собирает Ли беспорядочно скачущие в голове слова воедино и неплохо справляется, но терпит неудачу под натиском сидящего напротив Джина и замолкает, смущённо поморщившись.       — Ты волнуешься? — Закусив губу, бормочет старший и опускает взгляд вниз на их руки, упирающиеся в пол в нескольких миллиметрах друг от друга. Осторожность сплетается с решительностью — плавно, но без стеснения он накрывает ладонь младшего своей и принимается водить подушечками пальцев по задней её стороне невообразимо нежно, и никак не удаётся поравнять с этим все его предыдущие вторжения в личное пространство Феликса. — Я волную тебя, скажи? — Контрольный в самое сердце, что уже пакует чемоданы, готовясь покинуть обмякшее тело.       — Ставишь меня в неловкое положение, — пугается, мысленно шагая подальше от края пропасти, над которой сейчас они стоят вдвоём, но руки не убирает. — Говоря такие вещи, что ты подразумеваешь? — Звучит разрушительное, заставляющее сбавить обороты и искать тормоза, когда Хёнджин готов был уже нестись на полной скорости, нарушая все правила.       — Я танцевал сегодня только для тебя. Ты чувствовал это? — Феликс не верит и закрывает глаза, смертельно ошпаренный очередным вопросом, а открывает уже тогда, когда старший вдруг оказывается к нему как никогда близко, снова решившись переступить грань. — Мне хочется, чтобы ты, — младшему тревожно наблюдать, с каким желанием он смотрит сейчас на его губы, — сделал для меня кое-то.       С каких пор контроль над ситуацией стал всего лишь воображением истощённого сознания, блуждающего по бескрайней пустыне, казалось, безответных чувств? Он уплыл из рук прямо сейчас, как в детстве безвозвратно в небо улетали шары, накаченные гелием, или уже давно водит за нос ослеплённого сильными чувствами Феликса? Голова идёт кругом, а в груди пожар, который не потушат теперь даже обрушенные на него друг за другом мировые океаны, да будет так: их чувства — стихийное бедствие, от которого никого не нужно спасать.       — Сперва скажи мне, — измученно и нетерпеливо скользит младший сверху вниз, задерживаясь на губах, что, наверное, словно сладкий мёд на вкус, которым никак не получается насытиться, — признание. — Ты любишь меня, — шепчет смертельно близко на выдохе и первым сдаётся — манящих губ касается почти невесомо и смотрит проницательно точно в душу, завораживая. — Ты любишь меня.       И, закрыв глаза, они разбегаются в сторону пропасти, и земля из под ног уходит, а вокруг ничего, только они вдвоём в невесомости целуются так нежно и чувственно, не спеша и робко поначалу, а потом смелее, с большим напором и так жадно, как изголодавшийся хищник поглощает свою долгожданную добычу. Руками блуждают по невинным телам, ноющим и нуждающимся в ласке, и с ума сходят, растворяясь друг в друге и сливаясь воедино на прохладном полу танцевальной студии. Народ бежал и жмурился от тепла. Кто-то кричал: «Пожар!.. Пожар!..» А это любовь была. (с) Роберт Рождественский.