Любовь моя — одержимость

      С конца комнаты на Нила смотрит ненависть. Эндрю первоклассно преобразует выражение своего лица в одну эмоцию, которую замечают все Лисы и привычно хмурятся, в ожидании неадекватного удара в реальность от чудовища. А Нил видит настоящее, Эндрю плохо скрываемое — он видит как в чужих глазах бежит строчкой тревожность, а за ней прячется злость за свою неопределенность в чувствах.       Чудовище любить не может, у него и в лексиконе такого понятия быть не должно. А внутри от сильных чувств, вопреки ожидаемому, чудовище лопается и фонтанирует кровью вперемешку со страхом. Внутреннее кровотечение свидетельствует о том, что он может чувствовать. Но Эндрю некомфортно чувствовать это.       Это приносит боль.       И Нил так хорошо перемалывает через себя все то, что бурлит внутри его личного монстра, что морщится от тяжести ощущений. Мэтт, не правильно интерпретируя состояние Нила, не сдерживается и напряженно вталкивает в воздух:       — Прекрати.       Эндрю бы рад, честное слово рад, но он не может избавиться от поселившегося в груди яда. Он с ним сросся, и оторвать его невозможно. Нил у него под веками выбит, по телу расползается шрамами, да и всю голову забивает собою. Эндрю задыхается, но привычно терпит нестерпимое.       — Иди нахуй, — так в его духе, что Лисы совсем не удивлены. Чудовище оправдывает свое прозвище.       А Нил улыбается краешками губ, посылая смертельную улыбку своему адресату. Эндрю испускает еще больше ненависти, конечно же замечая немую поддержку, которая ему вовсе не сдалась, и с раздражением выходит из комнаты отдыха.       Нил идет за ним с превосходным влечением к смерти. Лисы смотрят ему в спину предупреждающе, мол, не ходи, дурак, он глотку тебе перегрызет. Но послания не доходят, летят же в спину совершенно безмолвным потоком. Да и Нил бы все равно не послушал.       Он сразу же поднимается по лестнице, в голове ничего не прокручивая. Здравый смысл сказал бы: не суйся, не подходи, а сердце тянет наверх, на безрассудство и падение с крыши. Нил не боится. Если ему придется падать, то утянет убийцу за собой.       Когда он поднимается, то в лицо прилетает хлесткий ветер и статичное:       — Уходи.       — Не могу.       — Я скину тебя с крыши, — предупреждающе рыча выплевывает Эндрю, в попытке спрятать и спрятаться самому. Сбежать от непрошенных чувств и больной зависимости к другому.       — Вряд ли, — смело улыбается Нил и остервенело давит на больное. Попадает прямо в точку, когда Миньярд закрывает рот и сильнее сжимает побелевшими пальцами сигарету.       Нил садится рядом, косится взглядом в сторону, чтобы оценить масштаб катастрофы, тихо хмыкает, замечая полуразрушенное неподалеку, а после переводит взгляд на вечернее небо. Скоро должны появится звезды, может тогда он найдет в себе силы…?       Эндрю без таблеток и с чистым сознанием неожиданно констатирует неизбежное:       — Ничего не выйдет.       Нил понимает его без уточнений и лишь слегка склоняет голову в немом согласии. Эндрю так не нравится.       — Я хочу убить тебя.       Нил слабо улыбается, вскидывая голову и тщательнее вглядываясь в небо.       — Я знаю.       — И знаешь почему. — Эндрю даже не спрашивает, смакуя понятную истину — Нил в курсе, из-за чего Миньярд помирает прямо на его глазах.       — Не отталкивай это.       И Эндрю сейчас бы взорваться, как звезды в космосе, вырвать свое сердце из груди, и еще бьющееся, все окровавленное, чуть ли не в лицо тыкнуть с криком: как?       — У меня к тебе только одно чувство — ненависть. Она настолько больная и безобразная, что я терпеть ее не могу, и тебя тоже, как ее создателя. Слышишь, я терпеть тебя не могу. Терпеть твое присутствие, твои шрамы, твои глаза, твой голос. Все в тебе вызывает во мне отвращение, и я готов прямо сейчас сорваться и выкинуть тебя с крыши.       — А следом полететь за мной? — Нил бьёт прямо с размаху. Эндрю едва дышит.       — Пошел нахуй, — как защитное и привычное. Он не отрицает и лгать не любит. Лжец лжеца все равно раскусит.       Нил снова играет в молчанку. Он отчетливо слышит подтекст и смысл, скрываемый за грубыми словами израненного человека. Задумавшись, что им обоим теперь делать, он вдруг чувствует, как Эндрю садится ближе и касается его своим локтем, начиная закуривать новую сигарету.       — Прекрати это, — теперь говорит Эндрю надломленно. Нил давится неожиданной уязвимостью. Не от Эндрю он ожидал просьбы, не от него показа своей слабости. Насколько его тогда мучает это, что он выворачивает себя изнутри и демонстрирует изуродованное? Нилу плохо лишь от мелкого осознания, как сильно Эндрю страдает.       Он смотрит на него с минуту. Оба не отводят взгляда, и война между ними идет кровожадная, с жестокостью и кровью.       Эндрю сдается. Первым падает насмерть, подкошенный пулей в голову.       Он склоняется к Нилу так быстро и дерзко, что тот теряется на мгновение, не зная, что делать, а после замирает. Эндрю целует его.       Целует. Его.       Грубо, остервенело, ненавистно. Одержимо, страстно, исступленно, в отрицании, в принятии, в борьбе, в слабости, в победе, в поражении. С отчаянием, с болью, со страхом, с нежностью.       В этом поцелуе — все его чувства, весь перемешанный коктейль эмоций и мыслей. Нил пьёт его целиком и не морщится от горечи и сладости одновременно. Принимает его. Принимает сломленное, запутавшееся, безнадежное, истошно кричащее, разрубленное, безудержное.       Эндрю падает с крыши. Нил летит рядом с ним.       Он отвечает ему поцелуем, негласно принимая их болезнь, разделяя на двоих. Он целует его принимающе, с чувством, с такой же болью и страхом, но нежно, мягко, в утешении, в поддержке, в наслаждении, в тихом восторге.       А когда они отстраняются друг от друга, тяжело дышащие, с затуманенными глазами, Эндрю делает то, что заставляет Нила вздрогнуть — он прикладывает его руку к своей шее, давит слегка, чтобы Нил мог уловить ритм его пульса и произносит:       — Посмотри, что ты делаешь. Посмотри, как я реагирую на тебя.       И смотрит своим пустым взглядом, но Нил не видит, а чувствует, что за этой пустотой скрывается. Чувствует так остро, что сердце пронизывает болью едкой, точной и сильной.       Это не человеческое, это особенное, ненормальное, выходящие за какие-либо границы. Это между ними растекается ядом и лекарством, смертью и жизнью. И обоим страшно, но они, пережившие столько ужаса, одеревенели к страху, свыклись с ним, сделали частью себя, поэтому не бегут, не прячутся. Теперь уже точно.       Теперь все гласно и признанно, открыто, показано и вывернуто — Эндрю в Нила убийственно.       И только Нил может справится с чудовищем, припадочным психопатом, которого боятся и отталкивают люди. Потому что чудовище в его руках расслабляется, снимает свои шипы и делится тем, что никому не показано и не подарено.       Нил в Эндрю также сильно, и в этом их спасение.