Яблоки

      Опершись плечом о дверной косяк, Леонардо молча, затаив дыхание, наблюдает за братом. Время — близко к рассвету. Еще немного, и ложиться спать будет бессмысленно. Но мутанта в додзе это, похоже, совершенно не беспокоит. Его движения легки, молниеносны. Но все равно он промахивается. Каждый раз. Снова и снова. На поясе закреплены нунчаки. А ловкие пальцы проворачивают саи так быстро, что свет от тусклой лампочки огненными сполохами мелькает на лезвиях. Он подкидывает в воздух зеленое яблоко. Леонардо замирает, ожидая. Смотрит, как сильное тело брата совершает резкий выпад. Хищным вздохом распарывает воздух клинок. Мимо. Мимо… Весь пол усыпан яблоками. Корзина почти опустела.       — Ты не ложился?       Мутант оборачивается на голос и опускает саи. По лбу струится пот; он небрежно вытирает его тыльной стороной ладони. На глазах — черная повязка, и он даже не думает хотя бы приподнять ее, чтобы поговорить со старшим.       — Нет еще. Спустился потренироваться и…       — Затянуло, — подсказывает Леонардо.       — Да, затянуло.       — Я бы на твоем месте отдохнул, завтра у нас серьезная тренировочная программа. И вечером нужно будет выйти на патруль. Мы и так просидели в логове почти две недели. Пора наверх.       — Не беспокойся, я не устал, — голос звучит ровно, по-домашнему спокойно.       Леонардо слишком хорошо знает братьев. Слишком хорошо знает его, чтобы понять: мешает. Микеланджело хочет, чтобы лидер как можно быстрее ушел и оставил его в покое. Он будет тренироваться до самого утра. Кажется, он вообще перестал спать с тех пор, как… Леонардо обрывает прерывистый, болезненный вдох. Главное — не формулировать это даже в своей голове. Не сегодня. Не сейчас.       — Я могу помочь тебе…       — Спасибо, я сам, — он улыбается, и это пугает старшего. Потому что голос холодно-категоричен. Потому что улыбка у него ненастоящая. А увидеть глаз он не может. Почему Майки взялся за слепые тренировки, Лео не знает. Но может догадываться. И то, что в руках у него саи Рафаэля, только подтверждает догадки.       — Тогда я… пойду спать. Утром зайду к тебе, разбужу.       — Доброй ночи, Лео.       — Спокойной ночи, Майки.       Микеланджело слышит, как замирают в глубине убежища шаги брата. Он слышит очень хорошо — все звуки, наполняющие спящий дом. То, как Лео подошел к двери, он тоже слышал, и это страшно раздражало. Немое наблюдение, незаданный вопрос. И только ждал, пока старший сначала заговорит, а потом уберется к дьяволу. В свою постель. Куда угодно. Как только все стихло, Микеланджело наклонился и ощупью сунул руку в корзину. Яблок осталось мало. Еще чуть-чуть, и ему придется снять повязку и начать собирать их снова. В который раз за ночь.       Перед завязанными черным полотном глазами стояла картинка, яркая, живая. Рафаэль. Еще совсем юный, крепкий, гибкий, легко наклонился, запуская пальцы в корзину с яблоками. Дурачась, балансировал на одной ноге. Придирчиво выбирал яблочко поменьше. Выпрямился. Свет от лампы красивым золотистым снопом пролился на его макушку, плечи, вылепил из полутьмы покрытые венами руки. Улыбаясь, куснул желтый бочок крепкими белыми зубами. Сморщился на кислинку. И подкинул яблоко в воздух. Микеланджело, зачарованный, наблюдал, как брат перенес вес тела с одной ноги на другую. Как вскинул левую руку, играясь, проворачивая между пальцами сверкающий сай. А правой в один мгновенный, сильный удар рассек летящее яблоко. Брызнуло в стороны; упали на татами две неровные половинки. Рафаэль, смеясь, поднял над одним глазом черную повязку, подмигнул младшему. И насмешливо, балуясь, слизал попавший на пальцы сладкий яблочный сок…       Микеланджело снова и снова подкидывает яблоки, одно за другим. Он устал. Он не видит их внутренним взором, так, как учил его старший брат. Он не слышит, как круглый плод взлетает вверх, опускается вниз. Только чувствует, что снова бьет пустой воздух, а яблоко глухо падает на бамбуковый пол. Нет сил; глаза под черной повязкой наполняются слезами. Замерев, Майки жмурится так сильно, чтобы ни одна не пролилась. И сызнова тянется к корзине. Он должен рассечь это треклятое яблоко. Чтобы выплакаться наконец.       — Ну что ты делаешь? Что ты крыльями машешь, как недобитая чайка? — Рафаэль снова смеется. Он всегда смеялся, несмотря на всю свою собачью злость. Даже она была какая-то смешливая. Для него, для Майки. — Соберись! Ты ниндзя или где? — и снова совсем рядом, тепло и тихо, Микеланджело слышит его смех. Опустив руки, слепо смотрит в пол.       — Не могу. Не могу я! Не могу! Не могу! Не могу! — повторяет тихо, тупо, упрямо.       — Да можешь! — Рафаэль уверен. — Что за глупости? Ты просто торопишься. Смотри, — и плеч Микеланджело почти касаются сильные, мозолистые ладони брата. Ниндзя чувствует, как воздух становится вокруг живым, мягким, поднимает его руки — вверх. Потом медленно, терпеливо — вниз. Старается не думать, что этого — никогда… Слезы. Черты бы их побрал, эти слезы! Несуществующий шепот касается шеи, щеки, — отвлекаешься. Вот так. Подбросил — и всей кожей услышал. Ну, пробуй!       Микеланджело подбрасывает яблоко вверх. Проклятые фрукты. В воздухе они беззвучны, они не имеют веса, они как будто уходят куда-то в вату — до тех пор, пока не шлепнутся на татами! Майки готов вскрикнуть от досады и боли. Однажды он должен был сломаться, так почему бы не прямо сейчас?! Но фантом не отпускает; все еще где-то на панцире, на плечах, на запястьях, на талии — знакомые ладони.       — Поторопился. Давай еще раз?       — Это бесполезно!       — Конечно же нет! — Рафаэль улыбается ласково. Майки знает этот голос. Этот улыбчиво-не сомневающийся голос. Рафаэль никогда не мог даже допустить мысли о том, что у кого-то из них может что-то не получиться. Он всегда дразнил Леонардо, зная, что в спарринге это его раззадоривает. Гримасничал, доводя до белого каления Донателло, превращавшегося со своим бо в настоящего демона. И поддерживал, всеми силами поддерживал Микеланджело.       — Я его не слышу, понимаешь, я не слышу его! Я и тебя… не услышал…       — Потому что я тебя не звал, — спокойно звучит родным голосом им самим выдуманная отговорка. Несуществующее оправдание. Микеланджело знает, что Рафаэль не лжет, но до сих пор не понимает, как он не ощутил, как не догадался, что старшему нужна помощь. Что он — в беде. В смертельно опасной заварушке, которые хулиган так безудержно, невероятно любил. — Прекрати. Ты обещал. Бери яблоко.       Микеланджело покорно наклоняется к корзине. Пусто. Рукой, не снимая повязки, ищет яблоки на полу. Поднимает. Хочет подбросить в воздух, но нет сил. Так и стоит, зажав его в ладони. А потом подносит к губам. Усмехнувшись, кусает. Сладкое. Вспоминает, как старший учил его: не торопиться. И откуда-то из прошлого голос Рафаэля уверенно шепчет: «Не спеши». Ловя момент между вдохами, задерживает дыхание. Легко двигается рука; подброшенное яблоко словно на мгновение прилипает к пальцам, неохотно покидает ладонь. Вверх — через силу, преодолевая тяготение. Микеланджело закрытыми глазами видит, как подлетает почти к потолку, как ныряет в луч от потолочного светильника, поворачивается в воздухе — и легче, быстрее, быстрее! — вниз. Левый клинок замирает в пальцах, больше никакой бравады. Правый сам подсказывает движение, во вращении ложась рукоятью в ладонь так, как надо — для верного удара. Сделав шаг вперед, выбрасывает руку; клинок встречает сопротивление. Майки слышит звонкий хруст.       Сорвав маску, смотрит на рассеченное почти идеально пополам яблоко, лежащее на полу. На забрызганный ароматной мякотью клинок. Смотрит мгновение. А потом, стремительно наклонившись, хватает кусочки и кидается вон из додзе. Бежит в темноту тоннелей, прочь от дома. Перепрыгивает через лужи. Летит, не чувствуя под ногами влажных скользких бетонных плит. Дышать тяжело; в груди как будто крутится, разрастается острый, болезненный шар. Концентрированная боль. Выношенная, прибереженная до поры. Обещанная. Раф просил его не плакать. Не плакать до тех пор, пока он не выучит этот фокус. Видно, надеялся, что не выучит никогда. Задыхаясь, Микеланджело с силой отшвыривает крышку люка. Еще немного — до первой крыши. Чтобы быть ближе, насколько можно. Чтобы Раф его увидел. Чтобы Раф услышал его. Сильными рывками — по пожарной лестнице. Яблоко мешает, но Майки не до того.       Он бежит по крыше к самому краю. И кричит так, как кричал в детстве. Громко, смеясь. Плача.       — Раф! Раф!!!       Останавливается на парапете. Небо растянуто светло-серыми, сизыми полосами рассвета. Где-то позади еще клубится ночная синь. А впереди — тонкая светлеющая полоса поднимающегося солнца. И в этой влажной, неразбуженной еще полутьме голос его звучит, как единственный живой звук на земле. Слезы текут по щекам, но ниндзя не утишает своего горя, не прячет его, как все предыдущие дни. Он имеет право. Он сдержал слово.       — Раф! Я смог, ты видишь?! Я… я смог…       Восходящее солнце равнодушно освещает крупный силуэт, застывший на парапете. Силуэт, который скоро скроется под землей, смиренно возвращаясь в свой опустевший дом. Солнце знает это существо и знает, что своим появлением неминуемо его спугнет. Слышит его ищущий, безответный крик. Это существо - как осколок бессонной ночи, такое же мечущееся, такое же тоскливое. Солнце смотрит, как оно покидает свой пост, совсем одно. И кажется, что где-то между домами эхом бьется, замирая, одинокая скорбь.       Ра-а-а-а-аф…