ойкава тоору обречён на величие

Ойкава Тоору обречён на величие. Вот, что решила Вселенная, когда он впервые вошёл в свой местный спортзал и влюбился в чувство соприкосновения кожи и волейбольного мяча в его руках. Это была первая искра, кремень к огню, который продолжает пылать в нём и по сегодняшний день. Его любовь к спорту неоспорима, и он продолжает раздувать пламя, не позволяя углям догореть. Он рождён для этого. И все его друзья согласны с этим: знают, что он особенный, и обнаруживают, что тянутся к нему. Подобно метеоритам, планетам и звёздам, Ойкава притягивает людей, чтобы они увидели, кем он является, и кем он станет, потому что они в курсе, что рано или поздно, он выйдет на самую большую сцену мира и, отбросив предубеждения, которые сам на себя наложил, он кинет вызов всем ограничениям. Но пока они не хотят, чтобы это дошло до его головы, поэтому стараются усмирить при любой возможности. Вечер начался, как и любой другой: обычное свидание с раменом между четырьмя парнями после большей части дня вместе за многочасовыми тренировками. Ничего необычного или особо примечательного, пока Ойкава не открыл рот, чтобы сделать свой заказ. Теперь, после довольно длинного заказа, чудовищная миска рамена размером с Годзиллу, в которой горсти перца чили плавали в бульоне, стояла на столе и выглядела больше устрашающе, чем аппетитно. Как ни странно, Ойкава ухмыляется; Ханамаки кажется, будто он заставляет себя. Он похож на Джокера без грима. (И это означает, что Ивайзуми будет Бэтменом. Ханамаки думает, это действительно им идёт. Ивайзуми подошёл бы костюм Бэтмена. И, может быть, голос тоже. Макки обязательно напомнит об этом в Хэллоуин.) Все взгляды устремлены на Ойкаву, другие парни смотрят на него, конечно, с почтением. — Чувак, — начал Матсукава. Запах, кажется, какой-то нелегальной специи, которую подсыпали на кухне, почти ядовит. — Разве мы не можем поужинать вместе нормально? Всего раз? — Это нормально! — отвечает Ойкава, потянувшись к контейнеру с палочками для еды. Он берёт четыре пары и три из них отдаёт своим друзьям, а они бормочут в ответ благодарность, не отрывая глаз от «Тарелки с раменом из ада». Они размышляют, что будет с кишечником Ойкавы после этого. — У меня всегда был большой аппетит, так что как я могу отказаться от этого? Ивайзуми щурится на своего лучшего друга. — Сказать «нет»? — он нисколько не удивлён ситуацией. Ойкава не любит острую пищу, поэтому заставлять его съесть три порции за один присест, было смешно. — Какого хера ты вообще это заказываешь? Ойкава только жмёт плечами. Всё, что он скажет, не будет достаточным ответом. Поэтому решил держать рот на замке. Но даже сейчас Ивайзуми заканчивает тем, что толкает его локтем в бок, ругая, что он ведёт себя как полный придурок. И, как всегда, Ойкава делает случайный ответный выпад, который приводит только к более жесткому избиению. Пока они продолжали свою рутину, Матсукава качает головой и позволяет себе рассмотреть доску почёта на стене прямо перед ним. На ней красуются различные фотографии людей, успешно справившиеся с задачей, которую сейчас пытается решить Ойкава — съесть большую тарелку с острым раменом — и их улыбающиеся лица смотрят на него, будто говоря: «Хэй, здесь можешь быть и ты!» И тут он видит нечто странное. Это знакомое лицо там, где он ожидал увидеть меньше всего. Как всегда красивый с точеными чертами лица и нейтральным выражением, Ушджима Вакатоши был прикреплён к стене, держа пустую миску размером со стандартный вок. Та самая миска, которая сейчас стояла перед Ойкавой. Хах, ну конечно.¹ — Ты делаешь это из-за Ушиваки? — напрямую спрашивает Матсукава. За столом воцаряется тишина. Ойкава бледнеет, когда Матсукава указывает на доску почёта с фоткой Ушиджимы, и эта ужасная, ужасная гордость заставляет его солгать. — Ко-конечно нет! — его голос дрогнул, и он неловко хихикает. Он может сказать, что никто не купится на этот номер, но он всё ещё продолжает. — Кого волнует этот ублюдок Ушивака? Ещё одна многозначительная пауза. Ивайзуми смотрит перед собой, пока Ханамаки изо всех сил старается не засмеяться, контролируя себя: его плечи дрожат, а нижняя губа прикусана. Матсукава — единственный, кто сохраняет безупречное беспристрастное выражение лица, глядя на своего друга напротив, ожидая ответа. Обвиняемый сгорбился и скрестил руки на груди, как ребёнок, отказавшийся от Хэппи Мил по дороге домой. — Ладно, хорошо, — ворчит Ойкава. — Я видел этого ублюдка на доске. Счастливы? Никто не ответил. Вместо этого, мальчики Сейджо просто поблагодарили за еду и копаются в своих мисках с раменом. «Ещё один день, ещё одна выходка Ойкавы», — пролетает мысль у парней. Ошеломлённый, Ойкава бормочет «Спасибо за еду» и глядит на бульон в своей миске. Она густая и тёмно-красного цвета, такая тёмная и пугающая, что кажется, там драконья кровь. От запаха он чуть ли не зажал себе нос (но он этого не сделал, поскольку было бы оскорбительно для кухонного персонала), и при первом же дуновении у него появляется сила, заставляющая слёзы скопиться в уголках глаз. Он уверен, один глоток этой дряни будет равносильно ядерной бомбе в кишечнике. — Ну, так ты будешь есть? — хрипло спрашивает Ивайзуми, ковыряясь в своей миске с раменом. Мисо. Безопасный и вкусный, объект нынешней тоски Ойкавы; он любуется на пар, улетающий с лапши, которую Ивайзуми только что подцепил палочками. — Если так и будешь сидеть, лапша остынет, — он делает паузу и добавляет: — Тупица. Ойкава выходит из транса и качает головой. Он знает, что Ивайзуми мгновенно заметит его нерешительность, поэтому выпрямляется. — Буду, — он поднимает палочки для лапши. Она красная, и лицо Ойкавы на секунду превращается в выражение ужаса, прежде чем он берёт себя в руки. — Буду, Ива-чан! Ханамаки, сидящий напротив, размышляет, не заснять ли ему прямо сейчас Ойкаву. Для документальных целей. А также в целях шантажа, на случай, когда захочет посетить кафе с дорогими десертами, название которых он никогда не сможет правильно произнести (мифёль на французском это не милли-фьёли, к его разочарованию). Никто из других парней не захочет тащиться через весь город и сопровождать его, потому что интерьер слишком розовый и сладкий. Они будут торчать как больной палец среди типичных посетителей. Но в основном для документальных целей. Он решает не делать этого и вместо этого продолжает смотреть на Ойкаву, медленно потягивая свой бульон. (Тантанмен. Густой, пряный и полезный для души.) Это похоже на ужин и шоу, только лучше, потому что у него есть место в первом ряду без возможности повтора. «Эксклюзивный доступ», — думает он. Матсукава, кажется, думает о том же, молча наблюдая за Ойкавой, заставив себя не моргать, потому что он не хочет пропустить даже долю секунды из событий, которые вот-вот произойдут. Все ребята знают, что Ойкава не собирается отступать от укуса, потому что, когда он вне корта, он так же предсказуем, как и они. Все они в курсе, что Ойкава не любит острую пищу. Это стало очевидно с первого дня дружбы, когда парни впервые разделили обед вместе, и он расплакался, откусив из бенто Ханамаки кусочек мапо тофу. Они смеялись над его ужасной терпимостью и держали факт этой маленькой слабости в глубине души. В тот же день Ойкава продемонстрировал свою тягу к сладостям, хватая уникальный ассортимент выпечки из местной пекарни. Часто он покупает лишнюю сладкую булочку, чтобы поделиться с друзьями во время обеда. Он начинает её как грандиозный жест в последние минуты перед началом занятий, убеждая парней сыграть в камень-ножницы-бумага. Дело в том, что Ойкава всегда первым выбирает камень, так как играет без энтузиазма, поскольку ел ту же самую булочку утром на завтрак, но он всё ещё хочет участвовать в споре. Он будет скулить из-за проигрыша, но на следующий день он снова выберет камень, повторяя весь цикл. Предсказуемость Ойкавы Тоору никогда не проглотит его гордость, и он не откажется от этого вызова, потому что он упрям, как камень, который он всегда выбирает во время своей обеденной кондитерской размолвки. Вместо этого он делает прямо противоположное тому, что сделал бы любой здравомыслящий человек с его чувствительными вкусовыми рецепторами, и собирается поужинать раменом, наполненным сладким вкусов смерти. Для других такая гордость ничего не стоит. Они скажут, что гордость — это прикрытие, используемое как средство поставить себя на пьедестал. Они скажут, в конце концов, съест ли Ойкава этот рамен или нет, и это ничего не будет значить. Они скажут, что момент тривиален в великой схеме вещей, и, держась железной хваткой за гордость, он только потеряет из виду то, что остальной мир может ему дать. Он не согласен. Потому что для Ойкавы гордость бесполезна, только когда пуста, бесплодна, когда нет ничего, кроме дешёвых разговоров напоказ, без дела. Гордость Ойкавы возникла не из пустоты, не порождена безосновным эго. Его гордость ползает, как плющ, обвивает шпалеры для выживания, а корни уходят глубоко в землю. Он может обогнать замок, и он клянётся, что лозы будут касаться неба, приближаясь выше к солнцу, чем Икар мог бы когда-либо мечтать. И всё же оставаясь на земле. Ну, с гордостью наготове и лапшой прямо перед губами, Ойкава делает глубокий вдох, чтобы подготовиться к неизбежной острой жаре. Матсукава и Ханамаки сидят на краешках своих стульев и наблюдают, уже незаинтересованные своей едой. Они не могут дождаться предвидящей катастрофы. Ивайзуми единственный, который пытается быть сдержанным, время от времени бросая взгляды, почти опустошив свою миску. Наконец, после томительного ожидания, Тоору открывает рот и вот-вот съест лапшу. И только секундой после этого он окончательно пожалеет о своём решении. От пряности во рту у него жжёт, как от новых кожаных ботинок, надетых без носков в жаркий летний день. Он с трудом удерживает рот закрытым, его тело передёргивает вперёд, пытаясь выкашлять всё это, чтобы спасти кишечник. Слёзы грозят пролиться из покрасневших глаз, и он протестующе мотает головой, как бы говоря, что отступить сейчас — не вариант. Он глотает лапшу как можно скорее, огонь во рту продолжает расти с каждой секундой. Рациональная часть разума хочет остановиться. Чёрт, врождённая плотская сторона натуры сейчас запускает все предупреждающие сигналы, но эта гордость заставляет его взять ещё больше этой треклятой лапши и быстрее засунуть в рот, потому что скорость наверняка перевесит зуд во рту. (Что, конечно, не так. Совершенно не так.) Он всё ещё жует второй заход адской лапши, а парни с ужасом смотрят на него: лицо Ойкавы превратилось в рыдающее, красное сопливое месиво, когда он продолжает жевать, будто его заставляют. Печальное зрелище. Ханамаки чувствует обязанность участвовать в благотворительности в искуплении за свой смех вначале. Никто не ожидал, что он продолжит есть после первой пары палочек. Никто, на самом деле, не думал, что он зайдёт так далеко. И теперь он ближе к тому, чтобы его вынесли ногами вперёд, чем на национальные. Ивайзуми, самый рациональный из них, решает закончить со страданиями Ойкавы. — Дай мне миску, — приказывает он. — Прекрати это есть! Ойкава сквозь слёзы отвечает что-то нечленораздельное, губы распухли, что мешают говорить. Он кладёт палочки, готовый протестовать, но Ивайзуми легонько шлёпает его по затылку, а потом меняет миски. Ханамаки и Матсукава согласно кивают, последний подаёт салфетку, чтобы Ойкава насухо вытер лицо. Увидев их взволнованные лица, он молча отступает. Если и есть кто-то ещё, кто знает хоть намёк на гордость Ойкавы, так это его друзья. Когда он безрассуден, они останавливают его, задерживают и напоминают ему заботиться о своём теле, не разрушать то, что он построил, не культивируя себя, чтобы расти к вершине. Он не спорит и делает глоток бульона из миски Ивайзуми. Мисо. Безопасный и вкусный, предмет его прошлой тоски. Его плечи расслабляются, и он тоскливо вздыхает. Остальные ребята посмеиваются над тем, как легко угомонить своего твердолобого капитана. Они едят в довольной тишине. Проходит тридцать минут и, как ни странно, Ивайзуми заканчивает миску рамена из ада в рекордное время, этим зарабатывая место на доске почёта. На его лице после этого рамена нет ни капли пота, ни красноты, ни признаков пытки в отличие от лица Ойкавы; это заставляет Матсукаву задуматься, является ли Ивайзуми тем самым челом, от которого у тебя восхищённо упадёт челюсть, либо Ойкава просто слабак, когда дело доходит до острой пищи. Он отмахивается от этой мысли и напоминает Ханамаки о счёте, поскольку настала его очередь платить. Они вступают в короткую ссору: Ханамаки жалуется на то, что он заказывал дополнительную порцию гезы, в то время как Матсукава быстро огрызается о пятистах йенах, которые он занял в начале недели. В разгар их перепалки официантка напоминает им, что еда автоматически стала бесплатным за съеденный «Рамен из ада», что заставляет Ханамаки ликующе развеселиться. Когда всё устаканилось, менеджер ресторанчика подошёл к их столу, чтобы сфотографировать Ивайзуми для доски почёта. После недолгого раздумья, Ивайзуми решает сфоткаться с друзьями, как и отметить свою победу, и будет что вспомнить. Третьекурсники Сейджо жмутся друг к другу и позируют перед камерой. Мгновенная вспышка, и вот полароид выводит фотографию. Менеджер встряхивает фотку и передаёт Ивайзуми. Он улыбается. Немного размыто, но он может ясно различить черты каждого. Глаза Ойкавы покраснели и припухли, всё ещё пылающие губы чуть надулись. С одного взгляда понятно, что он только что выплакался. На губах растянулась вымученная улыбка, и всё равно он почему-то выглядит красиво. («Везучий ублюдок», — думает Хаджиме.) Ханамаки и Матсукава показывают знак мира, подмигивая в камеру, и ведут себя так дерзко, насколько это возможно: знают, что будут хорошо смотреться на снимке. Что касается самого Ивайзуми, то он криво улыбается, немного гордясь своим покорением острой миски, и одновременно немного разочарован, что пришлось её съесть ему. Он соглашается насчёт снимка, и менеджер прикрепляет его на доску почёта рядом с фоткой Ушиджимы. Это ужасно иронично и, если сравнивать, Ивайзуми это напоминает их последний матч в средней школе, но он решает не поднимать эту тему. Ойкава обречён на величие, но этот день настанет позже. И когда он, наконец, настанет, третьекурсники Аоба Джосай, конечно, будут готовы усмирить Ойкаву, напомнив об этом вечере.