В горячих пальцах снежный ком

Рука покоится в больших и теплых ладонях Мо Жаня ледяной белизной первого снега. Чу Ваньнин пристально смотрит на нее из-под ресниц и сердито кусает щеку изнутри, чувствуя себя донельзя глупо, даже оскорбленно. Какое унижение! Его отчитывает собственный ученик! — Ваньнин. Ну и когда ты собирался мне сказать? Низкий голос Мо Жаня мягок, он окутывает теплом, и укор в нем больше похож на боднувшую в плечо голову добродушного пса. Но Чу Ваньнин все равно упрямится. Поджимает тонкие губы, едко фыркает, продолжая прожигать взглядом собственную ладонь. Злится. Вот только руку не отдергивает, покорно оставляя ее в спокойном и уверенном плену касаний Мо Жаня. Обжигающие подушечки пальцев гладят прохладную кожу, ласкают тыльную сторону ладони круговыми движениями, вместо привычной нежной гладкости задевая сухую шершавость. На ощупь — будто змея, собравшаяся сменить старую чешую. Ваньнина обдает волной собственного отвращения, и он шипит угрожающе, рывком дергая руку к себе. — Пусти! — строгим учительским окриком требует он, и прекрасные глаза феникса сверкают гневом. Мо Жань не пускает. И улыбается раздражающе влюбленно, светясь ярче, чем искрящаяся Тяньвэнь. У Ваньнина перехватывает дыхание от злости и смущения, когда тот смотрит на него. Будто бы Мо Жань не видел до сего дня ничего прекраснее. Как вообще на него, Старейшену Юйхэна, может кто-то смотреть так? Сильная ладонь до обидного легко удерживает хрупкое запястье Ваньнина, и тот утихает, слишком растерявшийся и раздраженный, чтобы противиться. Мо Вэйюй склоняется ниже, притягивая тонкую руку ближе к своему лицу, и рассматривает ее — покрасневшую и до мелких трещинок истерзанную морозами и колючими ветрами. — Глупый, — горько шепчет он, качая головой. — Сколько можно тебе говорить, чтобы ты не пренебрегал теплой одеждой и согревающими барьерами? Ответа не следует, однако в памяти Мо Жаня и без того жив каждый миг, когда Учитель небрежно отмахивался от любой заботы — или ни единым словом не намекал на то, что нуждался в ней. В ночь, когда парящий в воздухе меч стремительно нес их к Пику Сышэн, сердце Мо Вэйюя было слишком взволновано видом родных сердцу мест. Зорко высматривая дорогу, одной рукой он держал несколько узелков с их вещами, а другой крепко и надежно обнял Учителя во время полета. Мо Жаню казалось, что он предусмотрел каждую мелочь, заботясь о любимом человеке, однако он совершенно не подумал о свистящем на высоте режущем ветре и о том, что теплой меховой накидки окажется недостаточно для защиты Ваньнина. И Учитель, конечно, ни о чем не сказал ему. Мо Жань грустно улыбается, опустив ресницы. Спасая жизни других людей, Чу Ваньнин так и не научился думать о самом себе. Ему и в голову не придет поесть, будь он голоден,  накрыться теплым одеялом зимней ночью или отправиться на неспешную прогулку ради безмятежного отдыха. Его Ваньнин. Человек, который создаст для других десятки и сотни магических барьеров от дождя, но сам даже не возьмет зонта, если кто-то не поднимет его над ним. В груди щемит от этой мысли, и Мо Жань пылко прижимается губами к поврежденной руке Учителя. Та вздрагивает, но больше не стремится выскользнуть, послушно принимая израненной кожей неуклюжие поцелуи. — Разве, — слабое бормотание Ваньнина, сдавленное смущением, едва достигает ушей Мо Жаня. — Разве тебе не… противно? Противно? Он вскидывает голову, не выпуская из плена своих рук убаюканную в них ладонь. Ваньнин изумленно выдыхает, ощутив стальную хватку на пальцах. Опять?! — Этот достопочтенный недоволен тобой, — упрек в тоне императора, наступающего на бессмертных, подобен рыку дракона. — Ты не заботишься о том, что принадлежит ему, должным образом, а сейчас еще и болтаешь глупости! Чу Ваньнин оглушенно замирает, прижав к груди отброшенную в сторону ладонь, когда Тасянь-цзюнь грозной тенью стремительно покидает комнату. Оцепенение сменяется глухой злостью, заставляющей сминать в пальцах простынь. Как он и думал, Мо Жаню… противны сейчас прикосновения к его рукам. Буря обрушивается на сжавшееся в комок сердце и стряхивает тело с кровати, бросает его ко множеству пестро-разноцветных свертков, сваленных на пол в аляпистое единообразие. Принесенных пару дней назад личных вещей в простых белоснежных узелках среди них совсем немного. Скромный образ жизни Мо Жаня и Чу Ваньнина в последние годы никак не предполагал появления огромного количества безделушек, которыми теперь завален каждый угол. Многочисленные подарки, которые жители разных кланов годами прилежно складывали у дверей Павильона Алого Лотоса в знак признательности им двоим за спасение мира. В голове Чу Ваньнина мимоходом вспыхивает ужас в момент острого понимания, какая внушительная толпа соберется у порога в скором времени, стоит лишь вести об их возвращении на Пик Сышэн облететь ближние земли. Однако он отбрасывает эту мысль, прячет среди груды подарочных упаковок — чужих, пахнущих роскошью шелка и хрустящих сверкающей бумагой. То, что он ищет, совершенно точно находится в одном из его укромных свертков, заботливо припрятанное для крайнего случая. Чу Ваньнин зарывается в аккуратную стопку своей одежды дрожащими руками, не замечая, как ноет чувствительная кожа от соприкосновения с тканью. Ему необходимо то, что позволит Мо Жаню снова касаться его. Пара зимних перчаток с меховым подкладом мерцает и переливается серебристой вышивкой. Подарок Сюэ Мэна, тайно переданный когда-то и незаслуженно забытый на полке за мнимой ненадобностью, на деле же — как печальное напоминание об оставленном ученике. За все годы уединения он ни разу не надел этих перчаток, позволяя себе лишь с нежной тоской рассеянно гладить пальцами мех, предаваясь мыслям о положении дел на Пике. Даже сейчас, уже вернувшись в Павильон и предвкушая встречу с Сюэ Мэном, Ваньнин не чувствовал себя достойным его подарков. Как может быть достоин их Учитель, бросивший своего осиротевшего ученика, еще и позорно сбежавший с другим учеником? Но сейчас Чу Ваньнину не до угрызений совести. Он судорожно прячет в мягкую ткань пострадавшие от холода руки, отчаянно прикрывая свое уродство. Выдыхает лишь после, тщательно укрыв мехом запястья. Теперь Мо Жань снова будет брать его за руки, правда? — Что ты здесь устроил? Оклик Тасянь-цзюня застает его врасплох, будто скатившийся за ворот сугроб. Чу Ваньнин после секундной заминки выпрямляет дрогнувшую спину с показной неспешностью и слегка поворачивает голову, придав красивому лицу надменное выражение. — Хм? — Что за бардак, черт тебя дери! И без того места нет, — фыркает Тасянь-цзюнь и обводит широким жестом скомканную одежду, укрывшую все горизонтальные поверхности. Чу Ваньнин подмечает, что проделывает это император лишь одной рукой: в другой надежно зажат плотно закупоренный сосуд, похожий по форме на пиалу. Возможности разглядеть лучше не представляется, поскольку Тасянь-цзюнь бесцеремонно ловит ладонь в перчатке и дергает за нее ближе к себе. Тяжелый взор останавливается на серебристых узорах, похожих на иней. Иней в душе Чу Ваньнина дрожит талыми каплями, ожидая приговора. — Зачем? Они только помешают, — недоумение в жестком тоне обезоруживает своей прямой искренностью. Ваньнин ошарашенно вскидывает брови, когда его защита из меха летит на пол, не удостоенная и взглядом. Не замечая клокотавшего совсем рядом учительского возмущения, император усаживается на постель и громко хлопает ладонью рядом с собой. — Садись, этот достопочтенный не любит ждать. Ваньнин колеблется, хмуро скрещивая руки на груди. Те, словно бы осмеянные, мгновенно скрываются в широких рукавах, ныряя в спасительные складки белой ткани. Он отрывисто кивает на сосуд в руке императора, даже не пытаясь скрыть настороженности: — Что ты мне принес? — Лекарство, — Тасянь-цзюнь лукаво щурится, и его прекрасное лицо, смягчаясь, становится почти неотличимо от лица Мо-цзунши. Ваньнин беспомощно вздыхает и опускается рядом с мужчиной, намереваясь ни на миг не терять маски равнодушия. Она рассыпается в первые же секунды, когда император уверенно берет его руки в свои. От настойчивых касаний по поврежденной коже пробегает щекотка. — Сиди спокойно, — велит Тасянь-цзюнь, и в приказном тоне тонкий слух способен различить неловкую нежность, схожую с когтистой драконьей лапой, привыкшей раздирать чужую плоть, а сейчас возжелавшей погладить ее. Чу Ваньнин фыркает, как недовольный кот, но больше не прячет ладони, когда император выпускает их, чтобы откупорить сосуд. Яблоневый аромат, высвободившись из плена, тут же наполняет воздух, окутывает комнату, щекочет ноздри. Чу Ваньнин фыркает снова, и Тасянь-цзюнь хохочет. Возмущение тает снегом под солнечными лучами от нахлынувшей внезапно робости, стоит императору погрузить пальцы в сосуд с кремом. На мгновение совсем иные картины горячо вспыхивают в сознании Ваньнина, заставляя задохнуться от волнения и отвернуть разом заалевшее лицо. Бесстыдство! Ослабев от нахлынувших эмоций, Чу Ваньнин запоздало спохватывается, когда император ловит его за руки. Но искры сопротивления затухают от остужающих касаний, которыми Тасянь-цзюнь щедро растирает густой белый крем по коже. Влажные звуки от скольжения смазанных пальцев вдоль и поперек ладоней выбивают из легких воздух, пуская по спине волны мурашек. Смущение готовит ощетиниться заранее в ожидании грубой шутки, похотливого наглого взгляда в самую душу. Но Тасянь-цзюнь молчит, и в остекленевших глазах его — стужа, беспощадная стужа, ледяной рукой сжимавшая горло Чу Ваньнина в тот самый злосчастный день прошлой жизни, который учитель провел на жестоком морозе в ожидании этого достопочтенного. Он ждал безропотно и стойко, хотя промерз до самых костей — император сполна ощутил это, когда прикоснулся к холодной, как лед, коже, покрытой инеем. Тасянь-цзюнь сглатывает ком обжигающей ярости, опаливший горло при одном лишь воспоминании о беспомощном встряхивании бессознательного тела учителя. В тот день не только руки — каждый открытый участок кожи на его Ваньнине был отмечен жалящим холодом, и его отголоски сжали сердце императора. Император смотрел на припорошенные снегом белые одежды, на столь же бледное красивое лицо, холодное, будто у мертвого — и испуганное, злое, почти жалобное чувство детской обиды на мир отравляло душу человека, вдруг осознавшего свое бессилие. Наступающий на бессмертных, прогнувший мощной рукой весь заклинательский мир, привыкший повелевать и казнить, Мо Жань не мог оградить Чу Ваньнина от зимы. Он так никого и не подпустил к нему, не дозволив не только прикоснуться, но и взглянуть на него. Кто-то еще посмеет осмотреть прекрасное тело учителя? Немыслимо! Это станет последним, что увидит наглец в своей жизни. Даже слуг Тасянь-цзюнь выгнал из своих покоев гневным рыком, словно дракон, охраняющий целую пещеру награбленных сокровищ. Обливаясь потом, он сам лихорадочно разжег огонь во всех жаровнях, торопясь прогреть каждый уголок комнаты. Тасянь-цзюнь стащил со своих плеч мантию, тщательно укутывая Ваньнина в теплую ткань, а затем зло отбросил ее под кровать, едва заметив блеск зимнего серебра, припорошившего мех. Следом полетели белые одежды, одна за другой с треском разорванные на лоскуты — император рвал их с яростным наслаждением, будто наказывая бесполезные тряпки за то, что те не сумели защитить его учителя от холода. Робкий стук в дверь был подобен капле воды, почти беззвучно упавшей на гладь озера. Весь дворец гудел, как пчелиный улей, и лекарь уже знал от напуганных слуг о бушевавшем Тасянь-цзюне, отдавшем приказ о новой казни, а потому не осмелился войти. Он молча затрясся на подогнувшихся от страха коленях, когда выглянувший из спальни император вырвал сверток из ослабевших рук, да еще глазами сверкнул впридачу и плотно затворил дверь прямо перед носом старика. Целебные отвары заняли место возле кровати, дожидаясь своего часа. Ничего, Тасянь-цзюнь вольет их силой, умело разжав упрямо стиснутые челюсти, если понадобится, когда Ваньнин очнется. А пока он окинул взглядом обнаженное тело на постели и поджал губы, с досадой поймав себя на завороженном разглядывании выступающих ребер и узких бедер. И тут же свел брови на переносице, рассердясь на себя за неуместный благоговейный стыд: разве император, наступающий на бессмертных, не имеет права смотреть, на что пожелает, будь даже это и тело его учителя? Убеждая себя в обратном, Тасянь-цзюнь склонился над Ваньнином и тронул кончиками пальцев едва-едва потеплевшую щеку. Учитель дернул уголком губ, отчего его лицо приобрело разочарованное выражение, как если бы Мо Жань во время урока уверенно выкрикнул неправильный ответ. Однако ресницы остались недвижны, огонь глаз феникса остался сонно тлеть под их занавесью. Император хмыкнул и нагло уселся меж разведенных бедер Ваньнина, сместив фокус своего внимания на круглый сосуд, отданный лекарем. Стоило снять крышку, как в нос ударил острый крепкий запах, словно принадлежавший специям любимых императором блюд. Тасянь-цзюнь едва не чихнул, но вовремя выровнял дыхание и ухмыльнулся, щедро зачерпнув ладонью мазь. Чу Ваньнин никогда не любил острое, но сейчас не только не мог воспротивиться, а даже вообразить не сумел бы происходящее! Должно быть, уважаемый наставник Чу сгорел бы со стыда, если бы увидал, как сильные руки его ученика скользят по впалому животу, сжимают и мнут ягодицы, обхватывают лодыжки; как длинные пальцы императора растирают до нежного румянца белоснежную кожу, смазывая ее лекарством. Непривычная и оттого еще более смущающая забота наверняка заставила бы Ваньнина теряться в догадках о ее целях. Впрочем, увлекшись своим занятием, словно ребенок — новой игрой, упиваясь властью над своим учителем, Тасянь-цзюнь и сам не смог бы внятно ответить на вопрос о причине своих действий. Но задать этот вопрос было некому. Разве что огонь в жаровнях да пляшущие тени на стенах были свидетелями того, как тот, кто наступал на бессмертных, самозабвенно втирал прогревающую мазь в тело человека, которого ненавидел. И хотя крем на ладонях в эту минуту источает яблоневый аромат, сладость которого прямо противоположна той позабытой давно остроте, император застывает в каком-то потерянном оцепенении, охваченный воспоминаниями. — Мо Жань? — негромко зовет Чу Ваньнин, сбитый с толку этой внезапной переменой. Только что император напоминал охотничьего пса, успешно выследившего и теперь с упоением трепавшего свою добычу — и вдруг прекратил настойчивые ухаживания за чужими руками. Ваньнин, помедлив, осторожно тянет их на себя, однако в ответ на это действие выражение лица Тасянь-цзюня тут же обретает осмысленность, и император вскидывает голову. У Ваньнина перехватывает дыхание от потемневшего взгляда, полного затаенной нежности, вынырнувшей вдруг из уголков сознания, чтобы расцвести теплыми искорками. — Чу Фэй, — шепчет он низким и охрипшим от эмоций голосом, а искорки все дрожат на ресницах непролитыми слезами. Столь редкие в глазах Тасянь-цзюня, они каждый раз неизменно запускают в растревоженной душе Ваньнина целые фейерверки. И это обращение… будучи насмешкой над его новым статусом в прошлой жизни, в новой оно срывается с губ императора лишь в минуты сердечной слабости, замирая в воздухе беззвучным вопросом. «Ты все еще принадлежишь этому достопочтенному?» И Ваньнин всегда отзывается на немой зов. Он сплетает свои пальцы с чужими — те неудобно скользят друг о друга, вымазанные кремом, но сейчас уже никому нет до этого дела — и наклоняется ближе, всматриваясь в сосредоточенное любимое лицо. Мо Жань. Его Мо Жань. Всегда, каким бы он не был. — Я слушаю, — мягко произносит Ваньнин в самые губы императора. Те приоткрываются на вдохе, готовые проронить некое таинственное признание, чьи признаки уже видны в задумчивой складке меж сведенных бровей. Однако взгляд Мо Жаня проясняется, и туман из сумрачной, пламенной любви рассеивается, преобразуясь в любовь иную — светлую и яркую, как и улыбка, которой тут же одаривают Чу Ваньнина. — Баобэй. Грохочущие в такт ударам сердца фейерверки утихают, а искры оборачиваются каплями росы на трепетных лепестках распустившихся цветов. Ваньнин коротко и смущенно облизывает пересохшие губы. Когда Мо Жань использует это обращение, приправляя его глубокими бархатными интонациями, кончики ушей краснеют сами собой. Опять. Они опять поменялись! Уже не раз в три дня, как было поначалу, но в любую минуту Тасянь-цзюнь теперь мог выглянуть в мир огненным взором, а после так же внезапно улыбнуться мягкими губами Мо-цзунши. Чу Ваньнину не у кого было спросить совета об этом явлении, однако он подозревал, что это добрый знак: поначалу разрозненные и хаотичные осколки враждующих душ, то и дело ранящих одна другую, с каждым месяцем сильнее они сплетались воедино, составляя гармонично плавный узор. Сохраняя свою индивидуальность, они слаженно дополняли друг друга подобно разбитой пиале, склеенной заново с идеальным совпадением двух сколов. Две эти души, в самом деле… Объединила любовь к Чу Ваньнину. — Что? — суровость в голосе трещит, как лед по весне. Бессовестный ученик прекрасно знает о своем воздействии на учителя и улыбается лукаво, добивая выдержку Чу Ваньнина ямочками на щеках. — Можешь кое-что пообещать мне? — Мм? — неразборчиво мычит учитель с жалкими остатками гордости на лице, в ужасе понимая, что отказ уже заранее кажется непосильной задачей. За все это время Чу Ваньнин так и не научился искусству настаивать на своем, если дело касалось Мо Жаня и его мягких уговоров, соломинкой ломавших горный хребет. — Ты будешь носить их, — уверенный голос не оставляет и шанса на возражение, прокатываясь дрожью по телу. Мо Вэйюй кивает в сторону небрежно отброшенных Тасянь-цзюнем перчаток, и Ваньнин ловит себя на том, что повторяет этот жест, завороженно следя за чужим взглядом. Насупившись, он уже порывается заспорить, сказать, что все равно он наверняка будет забывать надевать их, что холода вскоре отступят, что он в состоянии согреть себя заклинанием, что он не хочет случайно и пятнышко посадить на подарок Сюэ Мэна, что… Что он, Бессмертный Бэйдоу, совсем не заслуживает такой заботы, которой Мо Жань окутывает его с макушки до пяток. Ваньнин чувствует себя так, словно ученик, невзирая на возражения, заворачивает его в свою огромную одежду, еще хранившую тепло пышущего жаром тела — и он тонет в ней, пристыженно путаясь в чересчур длинном подоле. Прямая осанка, пламенный взор, крутой нрав и острый язык были постоянными спутниками Старейшины Юйхэна много лет, не дозволяя никому усомниться в его статусе, но вот Мо Жань бесстрашно берет его руки в свои, подносит к своему лицу и долго-долго глядит на них из-под ресниц. Учитель не может ни понять этот взгляд, ни объяснить его, и из легких вышибает воздух от напряжения. Это же всего лишь его, Чу Ваньнина, руки? Или (позвоночник немеет от этого предположения) с ними все-таки что-то не так? — Чего уставился? — он вызывающе вздергивает подбородок, словно готовый отражать немедленную словесную атаку. Однако Мо Жань побеждает в ней лишь одним словом, одним выдохом, полным восхищения: — Красиво. Чу Ваньнин недоверчиво выгибает бровь. Он видит пальцы, нелепо сжавшиеся в какой-то невразумительный клубок на просторе больших ладоней, чья ровная бронза нисколько не потускнела от крема. Белый и скользкий, тот покрыл обильным слоем руки Ваньнина, и те выглядели теперь еще более жалко. Сравнение со снежным комом, подтаявшим и оплывшим в горячих пальцах, вновь приходит на ум. Красиво? Разве это… может быть красиво? Но Мо Жань выдергивает его из горьких сомнений одним движением, застав врасплох и не позволив даже ахнуть. Сильные руки загребают в объятия, вплотную прижимая ближе с непримиримой страстью. Ваньнин едва успевает закинуть руки на шею Мо Жаня, чтобы не испачкать кремом одежду. Между бровей залегает складка недовольства. Подобная непочтительная порывистость была свойственна в большей степени Тасянь-цзюню, но не Мо-цзунши! — Что ты..? — уголки глаз феникса краснеют от смущения, стоит низкому голосу Мо Вэйюя прозвучать совсем рядом с ухом. — Встреча с Сюэ Мэном назначена на завтра после полудня. Я хотел бы, чтобы ты надел его подарок и носил при себе всякий раз, когда выпадает снег, — не давая возразить, Мо Жань сжимает объятия крепче, заключая в них решительно и бесповоротно. — Я буду следить за тем, чтобы ты не забывал брать перчатки. Я буду сам класть их тебе в карманы, хочешь? Я… я буду согревать твои руки дыханием, и ты больше никогда не замерзнешь, Ваньнин… Его голос обволакивает мягкой заботой, словно беседуя с ребенком. Чу Ваньнин вдруг чувствует себя так, будто вновь оказался в маленьком детском теле Ся Сыни, но отчего-то не ощущает стыда за это. Утыкаясь в плечо лбом, он слушает вполуха, как Мо Жань бормочет влюбленные глупости, и постепенно погружается в уютную дремоту. Словно снежный ком, окончательно растаявший в тепле любимых рук.