сторге.

Трек: «Алёна Швец — Расстрел». Трек: «Крематорий — Безобразная Эльза».       Было, честно говоря, плохо. Очень плохо. В этом грёбанном магическом мире, она, восемнадцатилетняя девушка, не успевшая ничего в жизни, умирает. Ни от какой-нибудь магической лихорадки, ни от проклятия, наложенного недовольной тётушкой, которую забыли пригласить на крестины, а от обыкновенного туберкулёза.       Даже в этом не повезло — она с детства была чересчур стеснительной, даже апатичной, здоровье было не слишком крепкое, имя ей дали в честь любимого цветка матери — Лилиум (искаж. лат. — лилия), а у неё на лилии аллергия. Первая любовь обещает стать последней — и не потому, что они будут вместе навсегда, а потому, что она попросту сдохнет.       Лили усмехается, вновь затягиваясь сигаретой. Пряди волос лезут в лицо, и она заправляет их за уши. На её стадии уже ничего не сделать — сумели просто запереть проклятую болезнь в лёгких. Зачем ей лишать себя удовольствия? Успокаивает то, что с детства она таскала амулет, который не дал бы ей заразить кого-то. Ну, хоть что-то. Ей остался… Месяц до кровохарканья, пять-шесть — до смерти. Великолепно. Лили тушит, смотрит на ряды домов, машины, мигание светофоров. Там у всех есть жизнь, а у нее — нет и шанса. Туберкулёз на такой стадии, как у неё, не лечат. Ни маги, ни простые врачи.       Телефон вибрирует. Она зажигает сигарету, случайно, чуть обжигая дрожащие пальцы. Телефон ползет к краю подоконника, и Лили подхватывает его, несколько секунд сомневаясь — звонит мама. Отвечать не хочется, но нужно. Лили уже отправила результаты обследования и она нажимает на «ответить». Связь чуть потрескивает, как будто кто-то рвет ткань — сердце Лили. — Лили! Ты как? О боже, я не знаю, что думать! Как так могло получиться? Ты в порядке? Немедленно отойди от форточки, я отлично слышу фоновый шум! — мама забавно волнуется, она чуть ли не в панике. Лили любит наблюдать за подобным, но это ее мать, а с этим шутки не шутят. — Спокойно, мам. У меня ещё есть время, всё хорошо. Я хотела бы поехать в горный санаторий. — Но… Ты уверена? — лепечет мама. — Да. Найдешь лучший? А то, если я возьмусь за это сама, могу оказаться на другой планете.       Сказав ещё пару бессмысленных фраз, Лили кончает разговор, откладывает телефон и сползает на пол. Сигарета потухла, и Лили с раздражением кидает её в пепельницу. Телефон пиликает, оповещает о новом сообщении. Это не мама — она сказала, что пришлет понравившиеся варианты утром. На всех остальных, ей, честно говоря, плевать. У неё меньше полугода жизни, она поссорилась с единственным (не считая родителей) человеком, которому не плевать на неё.       Лили втыкает наушники в уши, пытаясь заглушить собственные мысли, и бездумно подпевает:       Безобразная Эльза, королева флирта       C банкой чистого спирта я спешу к тебе       Нам по двадцать семь лет, и всё что было       Не смыть ни водкой, ни мылом       С наших душ       Ведь мы живём для того       Чтобы завтра сдохнуть.       Вроде смешно, но для неё это — просто реальность. Та самая реальность, в которой она через пару месяцев сдохнет. Она должна плакать в отчаянии, но она не плачет — зачем? Она не изменит это. Да и зачем грустить из-за того, что не изменишь. Она и не грустит. Максимум — ей обидно, что ничего не успела.       Санаторий ничего так. Правда, скучновато. Она беседует на тему тригонометрии и философии с пожилой леди из одного из соседних домов. Читает Экзюпери; странноватых, но интересных классиков. Бродит по окрестностям, время от времени болтает с мамой — связь здесь не очень, довольно высокий магический фон мешает. Находит ручей совсем близко к её месту проживания, просто сквозь рощу нужно пройти. Странно, что о ручейке никто не знает.       Садится писать, но не пишет и строчки — она знает, что будет происходить в её повести, знает, какого цвета бантик зайца на кружке, разбитой в середине первой главы, видит всю картину того мира в красках, с эпитетами и метафорами. Но написать не может. Наверное, не суждено, — думает Лили, но все равно время от времени пытается писать. В какой-то момент она осознает, что месяц почти прошёл. Почему-то ей становится хуже. Она весь день лежит в своих апартаментах, не способная сдвинуться и на шаг. К ночи легчает.       Она никак не может найти телефон, а потом решает: «Не так уж и нужно мне это». Из недр чемодана она извлекает несколько томов манги, берет первый из них и идёт на балкон. С сигаретами, пледом, зажигалкой и томиком манги. Щёлкает по магическому фонарю, регулирует его свет так, чтобы было не слишком ярко, и закуривает. Получается не с первого раза — ветер тушит сигарету, теребит волосы, выбившиеся из косы, а потом она погружается в мир дружбы и счастья. В этом мире у неё был бы шанс признаться в любви и получить положительный ответ. В её же мире, она больше не увидит…       Её размышления прерывает шум в прихожей. Наверное, пришла донна Анита — та самая пожилая леди, с которой Лили обсуждает тригонометрию и философию. Лили тушит сигарету, догоревшую до фильтра. В груди что-то резко проводит наждачкой, хочется рыдать. Лили кашляет, сплевывая в руки кровь. Оборачивается, чтобы поздороваться, и весь мир останавливается. Лили вскакивает с кресла, в шаг преодолевает расстояние до бортика, перепрыгивает его, падает и каким-то чудом приземляется на ноги. Бросает взгляд на свой балкон — у нее апартаменты на втором этаже — и как можно быстрее уходит.       Приходит в себя она только у ручья. Она сидит на земле, уткнувшись лицом в колени и плачет. Снова кашляет, кашляет с надрывом, смеётся в истерике. Хочется выплюнуть свои лёгкие. Когда приступ отступает, Лили умывается водой из ручья. Судя по часам, прошло минут пять. Она возвращается в номер. Ника стоит на балконе, потерянным взглядом сверлит стол, на котором темнеют капли крови. Лили прикасается к её плечу, и Ника резко оборачивается и обнимает её. Та выше Лили, и она теряется в её объятиях. Ника шепчет куда-то в макушку: — Лили, не смей так пропадать! Ты представляешь, как я испугалась! А ты ещё и на сообщения не отвечаешь, даже не просматриваешь! Понимаешь, как я испугалась? Твоя мама звонит и говорит, что я поеду составить тебе компанию, а то зачахнешь раньше срока. А тут ты, бледная, как луна, кашляешь кровью. Что вообще происходит, милая? Прошу, скажи!       Ника чуть приседает, приподнимает голову Лили и смотрит ей в глаза. Она отводит взгляд. Хочется снова разрыдаться. Лили мотает головой, утыкается в плечо Ники носом. Они стоят так несколько минут, а потом Лили отстраняется. Возвращает себе привычное самообладание и холодность. — Туберкулёз. Третья стадия, почти четвертая. Такое не лечат. Максимум, что смогли сделать, — заставить перестать распространяться. Не волнуйся, я скоро умру. А сейчас у нас время ужина. Оставь здесь чемодан и идем. Если нам повезет, удастся занять столик на веранде.       Лили почти не говорит с Никой, пытающейся добиться хоть чего-то. Она отлично знает, что если позволит себе довериться, не сможет вернуться в прежнее состояние. Лили молчит. На десятый день Ника прорывает плотину самообладания Лили, принеся ей ромашки. Откуда она их взяла — не понятно. В этой местности они не растут. Она несколько секунд борется с собой, а потом ныряет в дружелюбно распахнутые объятия. — Люблю тебя, — шепчет Лили. Так, чтобы было не слышно, но где-то внутри желая чтобы ее услышали. — И я тебя. Ты лучший…       Лили знает, что сейчас будет произнесено. Ее приговор — пожизненная френдзона. Она отстраняется раньше, чем Ника успевает договорить, и останавливает её жестом, мило улыбается и говорит: — Сегодня теплее, чем обычно. Мороженое?       Вечер наступает незамедлительно. Всю красоту, ясность воздуха, яркость красок уходящего дня не опишет ни художник, ни поэт стихотворными строками. У Лили перехватывает дыхание непонятно от чего: от приближающегося приступа кашля, от красоты вечера или от душевной боли, но она предпочитает обманывать себя саму и кого-то неизвестного, считая, что дыхание перехватывает от чересчур затянутого чокера на шее. Она одета в топ, нескромно подчёркивающий все плюсы ее фигуры — тонкая талия, небольшой крепкий бюст, отличная задница (ей Лили гордиться — это единственное, что есть в ней хорошего), и в короткие обтягивающие джинсы. Длинные рыжие волосы распущены, и ветер гладит её по плечам ласково, как раньше никто.       Она могла бы выпить дозу снотворного не совместимую с жизнью, вскрыть вены лезвием бритвы или осколками стакана, разбитого несколько минут назад, наполнить ванну водой с благоухающей пеной и бросить туда фен. По четвергам Ника всегда смотрит аниме, и до ссоры Лили всегда делала это с ней, а сегодня сказала что у нее очень болит голова и она поспит — наглая ложь. Вечеринка, наверное, уже началась, но Лили всё стоит на балконе, закуривая третью сигарету (её доктор крайне этим недоволен, но та продолжает). Она откидывается спиной на перила, перегибаясь через них и смотрит вверх, на небо. Ника, каким то образом подошедшая к ней бесшумно, пугает её, и Лили дергается, теряя равновесие. Ника хватает ту за руку, второй поддерживая за спину.       Тук-тук-тук-тук, — стучит сердце, в груди что-то низко рокочет, требуя, умоляя, прося лишь раз позволить себе безумство — поцелуй. Лили не обращает внимания — это привычно, а вот эмоции, горящие в глазах Ники — что-то яростное, яркое, как она сама, собственническое (когда Лили различает это во взгляде, её пробирает приятной дрожью) и чистое. Нет, Ника буквально пожирает ее глазами. — Вот как, — почти рычит та, заставляя Лили отклоняться назад, перемещает руку со спины к шее и чуть сдавливает. — Значит, солгать мне, что будешь спать, а потом одеться как шлюха и пойти в компанию, ты можешь, а нормально сказать «мне неприятно твое внимание» нельзя? Какого черта, Лили? В какой момент из ласковой девочки родилось это? Это нечто, от чего у меня сверлит в груди так же сильно, как от твоей ангельской мордашки? Ненавижу! — она сжимает руку чуть сильнее, но так, чтобы не навредить.       Лил страшно и сладко одновременно. Висок щекочут короткие волосы Ники — каре — и их лица чертовски близко. — Ненавидь! Убей, разбей, уничтожь окончательно! — Лили отвечает с жаром, а потом пропевает, чуть склоняя голову. — Насилуй мою душу, но не закапай кафель.       Несколько секунд стоит напряжённая тишина. Воздух между ними словно стал материальным, насыщенным этой происходящей между ними химией. — А я люблю, — говорит Лили, добровольно подписывая себе смертный приговор.       Ника секунду медлит, а для Лили эта секунда течёт неспешно, как столетия боли и отчаяния. Она отлично знает, что ничего хорошего не будет.       Она ошибается, ведь Ника целует ее со всей возможной страстью.       «К черту! У меня ещё есть время!» — думает Лили.