и ты уснёшь, когда сойдут все шрамы

Чёрная иномарка плавно затормозила напротив здания школы. Блондин отстегнул ремень и потянулся к дверце, но был остановлен холодным голосом отца: — Наруто, не позорь меня. Не «хорошего дня», не «удачи», а «не позорь меня». Наруто рассмеялся бы, если бы ему не было все равно. Он только пожал плечами: — Как скажете, отец. — и тихо хлопнул дверцей, направляясь к воротам. Минато несколько минут провожал тощую фигурку взглядом, сжимая руль, и завёл мотор.

***

Саске поднял голову, коей уткнулся в парту ещё в начале нудного урока математики, когда услышал голос Ируки. Он весело щебетал о новеньком и просил любить и не жаловаться. Парень не сразу заметил высокую фигуру, прикинувшуюся тенью. Тот, кажется, не обращал внимание ни на класс, ни на болтающего классного. И вид у него был отсутствующий. — Представься, пожалуйста, — сказал Ирука, подталкивая парня ладонью под спину. Тот дернулся от прикосновения и скосил глаза на мужчину так, что он смутился. — Узумаки Наруто, — просипел блондин. — Не хочешь рассказать о себе что-нибудь? — улыбнулся Ирука. — Не хочу. — припечатал Наруто. Класс зашелестел, кидая любопытные взгляды на новичка. Вот так снобизм, усмехнулся Саске. — Хм, что ж, садись на любое свободное место, — казалось, мужчина немного стух. Наруто мазнул быстрым взглядом по классу и направился к пустующему месту у окна. Достав ручку и тетрадь, застыл каменным изваянием. Саске откинулся на спинку стула, сверля спину новичка заинтересованным взглядом. Тот был странным. И выглядел амёбно, заключил парень. Наруто был именно тем, чью худобу называли болезненной: осунувшееся лицо, острые скулы, торчащие кости и тонкие узловатые пальцы, обтянутые кожей. Он был бледен (насколько это возможно смуглому человеку); под потухшими синими глазами наливались, словно спелые сливы, синяки, и создавалось впечатление, будто он не спал, как минимум, год; жёлтые волосы по цвету больше напоминали жухлые листья, они будто померкли вместе со своим хозяином; а щеки украшали странные шрамы, напоминающие вибриссы у кошек. Парень был спокоен, но спокойствие это было мертвенным. От Наруто веяло чем-то могильным. Словно сама Смерть дышала ему в затылок, но тот едва ли переводил на неё свои уставшие очи. И вместе с тем, все в его грациозных движениях говорило о том, что он был сыном какой-нибудь важной шишки: идеальная осанка, гордо поднятая голова и даже манера держаться отстранённо. Это создавало вокруг него незримую ауру раздражающего высокомерия и мнимого превосходства, которые так забавляли Саске. Новенький был отрадой для заскучавшего парня и потенциальной подопытной крысой, о чем, конечно же, и подумать не мог. Саске посмеялся про себя: год обещает быть интересным.

***

Наруто позволил себе небольшую слабость: подпер рукой щеку и уставился в окно, перестав притворяться статуей. Хотелось тишины, покоя и спать. Но он продолжал сидеть за партой в шумном классе и смотреть на здания вдалеке, устремляющиеся крышами вверх. Наруто слышал, как говорят о нем. Наруто чувствовал на себе взгляды, и у него зарождалось чувство тревоги внутри. Хотелось боязливо повести плечами, сбросить все взгляды, встать, развернуться и бежать. Бежать туда, где безопасно. Туда, где никто не смотрит и не знает. Но Узумаки сидел прямо и просто смотрел в чёртово окно. Он не боялся позорить отца, нет. Ему было плевать на мужчину и на все, что он там думает. Словно... словно это имеет смысл. Минато сам сказал, что его сын давно мертв и вообще предпочитал не замечать мальчика, а Наруто не стремился привлечь внимание. Просто привычка: ровная спина, каменное выражение лица и маска невозмутимости. Нет места слабости. Только безупречные манеры. То, что придавало Наруто хоть какое-то чувство пресловутой безопасности. Мрачные мысли о методах незаметного отступления под общий шум и гам прерывает девичий голос: — Привет, меня зовут Хината Хьюга, — представляется брюнетка, которую Наруто не удостоил даже взглядом, цепляя отражение в окне. — А я Сакура Харуно, ага, — говорит вторая с явно крашеными розовыми волосами. — Мне все равно, — бросает Наруто. — Эй, а тебя вежливости не учили? Скорчил такую рожу, словно мы тебя от дел мировой важности отвлекли ради сдохшего жука, — вспыхивает Сакура. И она была права: Узумаки похерил свои безупречные манеры, чтобы от него быстрее отстали. Он вообще забивал на все, когда дело доходило до коммуникации с людьми. — Чего вам надо? — говорит Наруто резче, чем хотел, наконец поворачивая голову и смотря в упор, — Я не трогаю вас, вы — меня. Сакура открывает рот, явно намереваясь что-то сказать, но Хината хватает ее за рукав форменной рубашки, мягко качая головой, а после, развернувшись уходит, прихватив подругу. — Я староста класса, если что-то понадобится — обращайся, — бросает она в догонку. Наруто вновь отворачивается к окну, мысленно призывая себя успокоиться и отсчитывая время до конца уроков.

***

Саске откровенно забавлялся, наблюдая за тем, как тандем идиоток, — коими он считал не только девушек, но и весь класс, — знакомился с Наруто. Тот дал им от ворот поворот, даже не спустившись с пьедестала своего снобизма. Учиха наблюдал за парнем весь урок. Но тот не двигался, лишь на перемене позволив себе подпереть щёку рукой. Все это выглядело странно и неестественно, но Саске не мог понять отчего. Он не понимал: Наруто просто строит из себя холодного Кая, чтобы привлечь внимание, или он на самом деле такая амёба? Саске любил загадки и задачи на логику. Любил процесс их решения и не менее любил разливающееся по телу чувство удовлетворения от их решения. Наруто был загадкой, которую Саске хотел непременно разгадать.

***

Едва прозвенел звонок, Наруто поднялся, как ему показалось, слишком резко. Хотя выглядело это, как и всегда, грациозно. Он не спеша собрал канцелярские предметы, укладывая их в пенал, а тот, в свою очередь, в специально отведённое место в рюкзаке; положил тетрадь к остальным, ни в коем случае не мешая их с учебниками, и застегнул ранец. Наруто также неспешно двинулся на выход из класса, а потом и из здания. Там его ждал сюрприз: ливень. Шумный, холодный и неприятный. Узумаки еле заметно поморщился: зонта у него нет, отец про него, конечно же, забыл, а значит, придётся добираться домой под дождем. Рядом кто-то остановился. Узумаки смотревший на падающую с неба воду с непередаваемыми эмоциями, даже не обратил внимание. Пока не раздался голос. Он словно вывел его из короткого оцепенения: — У тебя нет зонта? Вроде передавали, что будет дождь. Это было опрометчиво с твоей стороны, — Наруто не повернул головы, периферийным зрением отмечая, что рядом стоит высокий брюнет. Он промолчал. Не сказал, что ему и дела нет до долбаного зонта и долбаной погоды. Зато подобрался, когда почувствовал на себе пристальный изучающий взгляд. Внутренности сжались в один комок. А в висках застучало. Сердце гулко отстукивало настойчивое: «Беги, спрячься, уйди!». Не то чтобы Наруто был мнительным, нет. Просто умудрённым опытом. Он раз и навсегда запомнил, что такие взгляды не приводят ни к чему хорошему. Узумаки вышел под дождь и стремительным шагом двинулся к воротам, оставляя позади ошарашенного Саске. От него, конечно же, не укрылось, как напрягся Наруто и мелко дёрнул плечами, когда он, Саске, заговорил с ним. У брюнета засосало под ложечкой от нетерпения: хотелось поскорее разгадать, узнать, чем вызвана такая бурная реакция. Учиха хмыкнул и раскрыл зонт, направляясь тем же маршрутом, что и Наруто недавно, к ожидающей его машине.

***

Минато подобрал сына на полпути домой. Он с сожалением посмотрел на промокающие кожаные сидения, вздохнул и продолжил путь. — Как прошёл день? — спросил он из вежливости. Все-таки, манеры важны. Наруто, по обыкновению, промолчал, безучастно пожимая плечами, и отвернулся к окну. Он мелко дрожал от холода, но кажется, даже сам не замечал этого, провожая пустым взглядом капли на стекле. Серый пейзаж наводил не тоску и уныние, — Наруто было плевать, — а сон. Дико хотелось спать. Но Узумаки понимал, что это для него — непозволительная роскошь. Когда Минато останавливается у подъезда и поворачивается корпусом за зонтом на задних сиденьях, Наруто уже и след простыл. Он толкает громоздкую вращающуюся дверь, оказываясь в вычурном холле. Не дожидаясь отца, здоровается с консьержем и направляется к лифту. Узумаки не нравится этот жилой дом. Узумаки тошнит от этой показной роскоши. Но при переезде отец поставил условие: либо так, либо никак. Ну, конечно, он же считает себя Богом, а негоже богам спускаться с Олимпа в нищенский мир простых смертных, где швейцар не придержит тебе дверь. Наруто пользуется своим ключом, открывая уже массивную дверь квартиры. На встречу ему выходит домоправительница Мацумото-сан. — С возвращением, Наруто-кун, — улыбается она, но тут же ахает: — Ты без зонта?! Раздевайся скорее и в ванную! Простудишься. Я чай тебе сделаю. А ещё я твой любимый рамен приготовила, поешь, пока не остыл! — Не нужно, Мацумото-сан, — прерывает её щебет Наруто, — Я не голоден, да и чая не хочется. Просто схожу в душ и все будет в порядке. Пожалуйста, не беспокойте меня, — говорит он, направляясь в свою комнату и оставляя за собой влажные следы. — Как это «не голоден»?! Наруто-кун, у тебя одни кожа да кости! Вон уже посерел совсем, — женщина осуждающе качает головой и поджимает губы. Мальчик для неё всегда был, как родной сын, и она искренне переживала за него. Женщина ненавидела вечно безразличного ко всему, кроме денег и своего бизнеса, Минато, ненавидела мать, которая бросила собственного ребёнка, и человека, который доломал, изувечил и так несчастного мальчишку. И каждый раз, глядя на иссохшего уставшего Наруто, сердце Мацумото-сан сжималось. Она не могла помочь и достучаться до Узумаки, отгородившегося ото всех, и это расстраивало её. — Все в порядке, — сказал Наруто. Три слова, полностью пропитанных ложью. Он явно не был в порядке. Но Мацумото-сан снова отступила, тяжело вздохнув. Наруто зашёл в комнату и запер дверь на замки. Их было пять: два сверху, два снизу и один стандартный, посредине. Конечно, некрепкие щеколды мало от чего спасут, но это единственное, что позволил отец. Пусть и хлипкое, но ощущение безопасности они придавали. Узумаки проверил заперты ли окна, задернул шторы; опустился на колени, тщательно осмотрев пространство под кроватью; заглянул в шкаф и под стол и только после, удовлетворенно кивнув, направился в душ. Благо в пентхаусе отца, — Наруто бы лучше съел банку васаби, не запивая водой, чем назвал бы это домом, тем более, их общим, — к каждой комнате прилагалась ванная. В оной блондин просто стоял под горячими струями, отогреваясь. Парень и сам не заметил, как замёрз. Его изнеможённое тело отказалось от чувств и реакций, чтобы сохранить энергию, необходимую для организма для поддержания жизни, потому что последний совсем не получал отдыха. Не то чтобы Наруто это волновало. Нет. Он почему-то вспомнил, как на него смотрел тот парень и поежился. Знакомое чувство тревоги снова неприятно кольнуло внутренности. Наруто взялся за мочалку, и, выдавив на неё гель для душа, с остервенением принялся натирать тело в попытке избавиться от мерзкого ощущения изучающего взгляда на себе. Только не снова. Он — не добыча. Он — не подопытная крыса. За ним не надо наблюдать. Его не надо изучать. У Наруто новая жизнь. Значит, все должно быть по-другому. Он даже школу сменил. Ему не нужно внимание. Ему не нужны новые знакомства. Ему не нужны друзья. И уж точно ему не нужны какие-то интрижки и приключения. Все, что ему нужно — покой, стабильность и безопасность. Почва под ногами. Чёртово одиночество и безмолвие. Наруто выбрался из ванной только тогда, когда почувствовал себя чистым. Понятно, что для этого хватило бы натереть себя гелем и смыть его с себя только один раз, а не десять, как шептало больное сознание. После парень сел за уроки и подготовку к экзаменам. Он не видел в этом совершенно никакого смысла. Нет, не в учебе. А в её необходимости ему. Узумаки не знал, чем хотел бы заниматься. Не видел будущего. Точнее, не видел в нем себя. Возможно он и звучал, как типичный подросток, придавленный гормонами и максимализмом, но все равно не видел смысла ни в чем. Он провёл пальцем по уродливому длинному шраму, тянущемуся от запястья до сгиба локтя лёвой руки и вздохнул. Его настойчиво заставляют жить, и это так блядски несправедливо, думает Наруто. Отцу он не нужен, матери тоже; у него нет друзей; нет любимого человека; смысла жизни тоже нет, но ему говорят: «Наруто, не позорь меня. Ты подумал обо мне? Что скажут, если узнают, что мой сын — суицидник? Прекрати быть таким эгоистом, я тебя обеспечиваю, отплати мне хоть достойным поведением и хорошей учебой». Не то чтобы Узумаки просил все это. Ничто не мешало отцу избавиться от глупого мальчишки также, как и сделала это нерадивая мамаша, но тот не делал ничего такого, лишь смотрел осуждающе с примесью разочарования. Что ж, Наруто плевать и на это. Он из раза в раз прыгает в петлю, под машины, вскрывается, глотает таблетки и из раза в раз, как по сучьей иронии, открывает глаза. Ненависть сменяется безразличием. Теперь он пытается покончить с собой лишь из привычки. Для галочки. Знает, что спасут и заставят жить, притворяясь идеальным сыночком. В его комнате нет люстры — только встроенные в потолок лампы; на окнах есть замок, — ключ от которых находится у Минато в сейфе, — а для подстраховки — решетки с другой стороны (как в больнице, все такое родное, хохотнул Наруто, увидев их впервые); у него нет ничего острее бумаги: вся канцелярия полностью безопасна, даже ножницы, мать его, пластмассовые, (взглянув на них, Наруто тогда согнулся пополам от смеха), а любые таблетки он принимал только с рук экономки. Для него было исключено все, что могло хоть как-то стать потенциально опасным для жизни. Кроме школы, подумал парень. Кому-то это могло показаться тюрьмой, но Узумаки под всеми этими замками чувствовал себя в безопасности. А что ещё нужно чокнутому параноику? Наруто лежал на кровати, глядя в потолок. На часах: три двадцать пять ночи, но сна ни в одном глазу. Не то чтобы это было чем-то новым. Нет. Организм истошно вопил, требуя отдыха, но сознание игнорировало его вопли, не давая забыться сном. Психиатр говорил, что это — защитная реакция подсознания на кошмары. Оно знает, что последние обязательно будут, и пытается оградить себя от стресса, отвергая сон. Но это самое подсознание и представить не могло, что ужасы бывают только во сне. У Наруто начались сонные параличи. Он широко раскрывал глаза, полные страха, когда из темноты выходил силуэт и садился у ног, поглаживая их. Он просто смотрел — пристально и изучающе. И Наруто хотелось кричать и плакать от прошивающего тело ужаса. Но мог он лишь загнанно дышать и пялиться в ответ, не в силах двинуться. Почувствовав беспокойство, цветком распускающееся внутри, от неприятных мыслей, Наруто сел в кровати и решил себя чем-нибудь занять. До подъема ещё меньше четырёх часов, а он все равно не уснёт. Парень достал скетчбук и карандаши. Это то, что сможет его отвлечь. Увлёкшись, он то плавно, то резко водил грифелем по бумаге, придавая рисунку смутные очертания человека. Штрих за штрихом, линия за линией, и на листе появился Ангел, а за ним — неясная темная куча, напоминавшая людей. Все, что было понятно — их эмоции: радость, гнев, слезы, иронично приподнятые брови, рот, искривлённый в ухмылке. И только Ангел был безразличен к ним. Он направил свой пустой взгляд вперёд и словно парил над всеми, был отдельно от них. Крылья его были изломаны, вывернуты, но и к ним Ангел остался холоден: стеклянные глаза смотрели только вперёд. Ничто не имеет значения, когда душа твоя была стёрта в прах и пущена по ветру. А ты стой и смотри, не смея выказать возмущения. Не будь эгоистом. Наруто им не был. Да?