На день святого Патрика

      Москва холодна к любому, кто проник в чрево её - переполненное и звенящее. Так бывает холодна красавица, вышедшая из терема и оглядывающаяся окрест, но находящая только недостойных - будь ты хоть мелкий лавочник или холоп, будь ты хоть князь сиятельный. Всё одно - махнёт белой рукой, отведёт глаза, и только полные губы скривит насмешливо. А если сияет Москва теперь не речным жемчугом кокошника, а неоновыми огнями, так это всё равно.       Разверзлись хляби небесные, утонули улицы и высотки в вечерней хмари, прохожие, вечно спешащие по делам мелким и крупным, подняли воротники.       - Докуривай уже и пойдём. И так опаздываем, - Келегорм стоял в ореоле мелкой весенней мороси, и на кожаной куртке сияли в свете фонарей мелкий капельки, собирались в капли покрупнее и скатывались наземь.       - Каким ты стал ревностным католиком, прямо удивительно.       В марте так мало праздников, в марте так холодно и сумрачно, что цепляешься за любой повод. И Москва, искренне любящая разве что деньги да ещё старую свою память о купеческой жизни - о самоварах и цветастых платках - с насмешкой дала добро на это. На нескладных девиц в зелёных юбках, со значками на груди "kiss me, I'm irish", на их юношей, пахнущих пивом, на клевер и беспомощные на огромной, промёрзшей до самых костей пустоши безразличной ко всему родины, жалкие домашние ритуалы. Что ей до далёких банши и келпи? Не дойдут они, не доплывут до тёмного царства, где болотница улыбается с топи острыми зубами, где умный человек не пойдёт дальше овина, где место есть только лешим да кикиморам. А в городах, поросших пятиэтажками, словно грибами, где кто-то рассказывает на тесных и тёплых кухнях легенды о Луге и Нуаду, негде поставить для маленького народца миски с молоком. Не у мосоропровода же, в самом деле.       Смотрит Москва и хохочет, глушит своё веселье звоном колоколов.       - Хочу получить отпущение грехов за нас обоих, - Келегорм хмыкнул, зябко дёрнув плечом. - Пойдём, холодно.       - Скорее хочешь погреться в церкви, как нищий, - Куруфин наконец отправил окурок в урну и спрятал руки в карманы пальто. - Пойдём.       Они оба знали, зачем туда идут, но никто никогда не озвучивал настоящей причины. Разве что "это традиция" или "нам нужно исповедаться, иначе не останется свободного места для новых грехов". Всё это было ложью. Давным-давно, в те времена, которые уже истёрлись в памяти и побледнели, они ходили на службу в день святого Патрика все вместе и занимали целую скамью. Близнецы садились рядом и отпускали шутки, хмурый, вечно похмельный Карантир щурился на яркий свет и молчал, ожидая когда же закончится месса и они отправятся в ближайщий паб, а Маэдрос молился - кажется, за них всех. И голос Маглора звучал в святых стенах, перекрывая все остальные голоса. Но это было так давно. Теперь Маэдрос служит где-то на севере, близнецы уехали учиться в сто пятнадцатый раз, но на самом деле бездельничали где-то на юге. Остальные... не так уж важно, где теперь тот, кто изрядно наследил в твоей жизни, важно то, что больше его рядом нет. И только одно их держало, кроме памяти о прошлом: каждый большой праздник они в разных концах земли ходили в костёл. На Рождество, на Пасху и вот - на день святого Патрика, будь он неладен. И была в этом какая-то хрупкая общность, призрачная и ненастоящая, ненадёжная и беспомощная. Может, кто-то забыл, какой сегодня день, взял на работе лишнюю смену, предпочёл красивую девицу молитве и покаянию, но. Но так хотелось думать, что портал церкви - это портал в прошлое, и оно ещё живёт здесь - на той самой скамье, куда они садились каждый год из раза в раз.       Служба была долгой и скучной - как всегда. И они сидели, устремив взгляды к алтарю, но каждый думал о чём-то своём. Может быть, об упущенном, может быть - о том, что никогда не сбудется уже. Но когда пастор провозгласил время общей молитвы, склонили головы.       - Когда подниму я меч свой сверкающий, - начал Куруфин.       - ...и рука моя примет суд, - отозвался Келегорм.       - ... то отмщу врагам моим...       - ...и ненавидящим меня - воздам.       - Господи, усади меня по правую руку...       - ...и возведи в сан твоих святых.       И в разных уголках света молитва звучала: смешливыми голосами близнецов, хриплым шёпотом Маэдроса, чистым тенор Маглора и беззвучно, одними губами, Карантиром. И не важны были не время, ни расстояние - дело семьи будет жить, пока дышит хотя бы один из них. Пока ещё дышит.