О значении крови

[Caesar] Of all the wonders that I yet have heard It seems to me most strange that men should fear Seeing that death, a necessary end Will come when it will come [Calpurnia] When beggars die, there are no comets seen[...]

Saltillo - A Necessary End

Saltillo - The Opening

Потому что болью налито всё, и довольно страшною — из неё не свить ни стишка, ни бегства, ни куклы вуду; сколько ни иду, никак её не откашляю, сколько ни реву, никак её не избуду. Кроме боли, нет никакого иного опыта, ею задано всё, она требует подчиниться. И поэтому я встаю на заре без ропота, я служу и молюсь, я прилежная ученица. Полозкова

      Когда до этого державшая Гермиону за стиснутыми зубами темнота внезапно выплюнула её в реальность, она мгновенно почувствовала боль.       Стоило Грейнджер приподняться на локтях, она сразу дала о себе знать, впиваясь в виски сильнее обычного, будто сорвавшись с поводка и почувствовав настоящий вкус свободы.       Она помнила, как падала. Помнила твёрдость пола, впившегося в каждый позвонок. Помнила пущенную электричеством под кожу навязчивую дрожь.       Она не могла пошевелиться. Не могла выбраться из цепких рук накинувшей на неё плотную ткань темноты, но, кажется, чувствовала чьи-то ледяные пальцы на своей коже.       Несколько долгих секунд казалось, что её касалась Смерть, шепчущая обещания о долгожданном облегчении.       «Сейчас, ещё немного, Грейнджер. Сейчас станет легче».       Легче действительно стало.       Горло обожгло горечью. Дрожь отпустила. И она на какое-то время погрузилась в спасительную серую пустоту, думая, что больше не вернётся, совершенно не ощущая страха. Где была пустота, не было боли. А она давно перестала нуждаться в чём-то другом, поэтому долго цеплялась за этот вакуум, пока реальность не схватила её за шкирку, встряхнув, и не выбросила в жизнь, заставляя распахнуть воспалённые веки, бросая в объятья боли.       Она не знала, как оказалась в кровати, но помнила притуплённое ощущение лёгкости и мягкие покачивания, сопровождаемые приглушённым шёпотом.       Мысль о том, что её нашёл Гарри или Рон, пронзила мозг насквозь, и Гермиона вскочила с кровати, но её слабые ноги явно не были готовы к такому повороту. Она пошатнулась, готовая падать, но вовремя успела схватиться за тумбочку и мысленно поблагодарила того, кто продумывал расположение мебели в её комнате.       Она всё ещё не разучилась доверять своему телу, будто оно не было её главным врагом.       Гермиона, тяжело передвигая задеревеневшими ногами, побрела к двери, одновременно цепляясь пальцами за стены в поисках поддержки. Открыв её, она больше всего опасалась увидеть в гостиной мальчишек, но совершенно не ожидала столкнуться взглядом с Малфоем.       Когда-то давно привыкший решать сложные задачки мозг справился с загадкой быстро, несмотря на боль.       У её предполагаемой Смерти были его ледяные пальцы (она всё ещё отчетливо помнила их ощущение кожей), и это осознание вызвало в ней как бьющееся в теле напряжение, так и облегчённый выдох. Будто ей влили в горло странную несовместимую смесь чувств, последней каплей которой стала брошенная в спину благодарность.       Это слово сорвалось само. Словно не её губы шевелились, провоцируя натянутые звуки.       Кажется, они оба вздрогнули. Она заметила, как он дёрнулся, когда цеплялась взглядом за его спину в бессознательном поиске поддержки (наверное, она с каждым приступом всё больше сходила с ума), пока он не сбросил с себя её взгляд, как прилипший к пальто влажный осенний лист, оставляя одну в прохладном коридоре с нарастающей головной болью.       Какая-то другая боль на короткую секунду резанула центр груди, пока она мысленно не прогнала её, погружаясь в физическую, словно в обжигающую горячую ванну.       Это Малфой, чего ты в принципе ожидала? Что он улыбнётся тебе, как благородный принц, обещая подставить крепкое плечо в любую трудную минуту, стоит только свистнуть? Скажет, что «всегда рад помочь»? Может быть, спросит о твоём самочувствии? Будет носиться с тобой, как с хрустальной вазой? Сдувать пылинки?       Очень смешно.       Скажи спасибо, что он не оставил тебя умирать на холодном полу.       Вообще-то уже сказала.       Чёрт.       Мысли неслись непрерывным потоком, пока она не напомнила себе о где-то переживающих Гарри с Роном, тем самым изменяя направление размышлений. Она вернулась в комнату, желая сделать несколько глотков зелья, наложить чары и встретиться с друзьями, как-то объяснив им своё отсутствие, но не нашла спасительную склянку на прикроватной тумбочке, в очередной раз вспоминая ошпарившую горло горечью смесь. Отстранённо понимая, что Малфой влил в неё всё содержимое.       Сначала всё ещё онемевший после долгого нахождения в отключке мозг не расценил это, как катастрофу.       Усиливающаяся с каждой проходящей минутой боль заставила её это переосмыслить.       Она старалась держаться. Жадно цеплялась за свою выдержку. Думала, что привыкнет. Но навязчивая резь в голове не оставляла ей шанса.       Конечно, она понимала, что рано или поздно ей придётся снова прибегнуть к краже. Одна склянка в запасе и непонятно на сколько отложенный поход в Хогсмид не оставили ей выбора.       Моральные ценности давно пошатнулись, рассыпаясь карточным домиком, но она вряд ли могла подумать о том, что это случится так скоро.       Лёжа на кровати, она ещё долго торговалась с агонией, но в какой-то момент полностью и беспрекословно ей сдалась.       Даже если во всём Хогвартсе пропал бы свет, она бы нашла путь в Больничное крыло наощупь.

***

      Гермиона с силой сжала виски дрожащими пальцами, подавляя гигантские волны агонии, накатывающие на её сознание, сбивая с ног.       Вид пустующей полки стоял перед глазами, когда она рухнула на диван.       Отчаяние безжалостно душило. Она ощущала эти толстые плети, змеями сжимающие шею, запрещая дышать. Чувствовала себя загнанным животным, попавшим в капкан без возможности выбраться.        Пусто. Пусто. Пусто.       Слёзы текли по щекам сплошными реками, а к горлу подступала истерика, которую до этого момента ей удавалось выгонять из своего тела, не пуская на порог сознания. В этот раз она пробралась внутрь. По-хозяйски устроилась в ней, провоцируя мелкую дрожь и хриплые, пробирающиеся сквозь стиснутые зубы всхлипы.       Гермиона услышала протяжный скрип двери, но даже не повернула голову, надавливая ладонями на глазницы, словно пытаясь выдавить себе глаза в попытках избавиться от уродливой реальности.       Она знала, что это был Малфой, но даже не пыталась скрыть своих эмоций. Не силилась надеть маску, как делала это обычно в кругу друзей. Он видел её распластанное на полу тело, бьющееся в припадке. Вряд ли имело смысл прятать от него подступающую к горлу истерику. Ко всему, у неё не было на это сил. Она чувствовала себя пустым сосудом, который осушили до последней капли и поставили на край стола, не боясь столкнуть неосторожным движением. Гермиона давно не была чем-то ценным. По крайней мере, для себя.       — Я уже гадаю, в каком состоянии найду тебя при следующей нашей встрече, Грейнджер, — протянул он усталым, похожим на вязкую патоку голосом.       Гермиона проигнорировала сочащуюся ядом фразу, всё ещё прикрывая глаза ладонями, вжимаясь спиной в кресло, чувствуя, как деревянное обрамление больно впивалось в шейный позвонок, продавливая кожу.       — Интересно, что на этот раз. Я заинтригован, — по тому, как его голос стал немного громче, можно было сделать вывод, что Малфой подошёл ближе. Она услышала характерный скрип пружин, понимая, что он сел напротив, и почувствовала себя музейным экспонатом под навязчивым изучающим взглядом посетителя. Но так и держала ладони у лица, наблюдая за узорами под веками, не желая сталкиваться с ним взглядом.       Гермиона молчала несколько долгих секунд, давясь собственным отчаянием, как отвратительно горькой, вяжущей язык микстурой.       — Ты разучилась говорить? — спросил Малфой, растягивая слова, но несмотря на вопрос, в его голосе не слышалось нетерпения. Он был размеренным и спокойным. Как родник с холодной водой.       — Оставь меня в покое, — наконец ответила, отнимая ладони от лица. Малфой смотрел на неё, лениво растянувшись в кресле. Совсем как в тот вечер, случившийся, кажется, вечность назад, когда она в порыве смелой ярости разбила его бутылку огневиски.       Холодная усмешка разрезала его лицо.       — Я мог бы оставить тебя в покое, Грейнджер. И, возможно, этот покой был бы вечным. Так что, минимум, что ты мне должна — ответы на вопросы.       — Будешь шантажировать меня моим же спасением? — спросила она дрожащим от слёз голосом, видя, как Малфой достал из кармана брюк спички и пачку сигарет.       — Насколько я понимаю, твои дружки не знают о происходящем. Так что да, — ответил он, прикуривая сигарету. Малфой наблюдал, как лента дыма медленно поднималась, растворяясь в воздухе, после небрежно стряхнул на пол тлеющий пепел. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я поведал им о твоём состоянии. Так уж случилось, что ты, сама того не хотя, посвятила меня в свою тайну. А я очень любопытный и обожаю разгадывать загадки. Как и ты. Кто бы мог подумать, что у нас есть что-то общее.       Паника схватилась цепкими пальцами за горло, стоило Малфою упомянуть Гарри с Роном.       — Если ты не заметила, я сделал всё, чтобы оставить твою тайну тайной. Иначе Поттер и Уизли прибежали бы в башню старост на первом же перерыве и увидели бы тебя в отключке. Ты у меня в долгу, Грейнджер.       Малфой медленно перевёл на неё взгляд, заглядывая в глаза. За дождевыми тучами его радужки не было видно ни участия, ни пощады.       — Я не просила тебя меня спасать, — произнесла Гермиона, стараясь проконтролировать грозящийся сорваться голос. Боль в очередной раз ударила по черепу стальным кулаком, заставляя вцепиться пальцами в края юбки. — Как и не просила вливать в меня всё зелье!       Она была уверена, что последняя фраза была спровоцирована болью. Гермиона не хотела говорить этого, но слова сами прорвались сквозь стиснутые зубы, летя в его сторону гранатой обвинения.       Маска безразличия на несколько коротких секунд сползла с лица Малфоя, и она увидела проблеск каких-то эмоций, которые пропали так же быстро, как и появились. Он снова усмехнулся, склонив голову к плечу, как обычно делал, прежде чем бросить очередное оскорбление. Она ненавидела это отточенное движение.       — А как же «спасибо, Малфой», — он дразняще спародировал её голос, продолжая ухмыляться. — Больше не рассыпаешься в благодарностях, Грейнджер?       Ненависть затопила её горячей патокой. Не только к Малфою. Самой сильной эмоцией, разрывающей грудную клетку, была ненависть не к нему, а к себе. Она винила себя за сказанное «спасибо», брошенное в каком-то непонятном ей порыве благодарности. Малфой не был достоин этого. Всё, что он когда-либо делал, не было продиктовано желанием помочь. Скорее очередной возможностью втоптать её в грязь после.       — Даже не думай помогать мне в следующий раз, Малфой. Я скорее предпочту сдохнуть, чем снова приму твою помощь, — прошипела она и резко вскочила, замечая, как от этого движения окружающее пространство смешалось в неразборчивое пятно, но не подала виду. Заставила себя собраться.       Она развернулась, отчаянно желая покинуть гостиную, и сделала несколько шагов в сторону своей комнаты, стараясь держать спину ровно.       — Буду иметь в виду, — брошенное ей в затылок, заставляющее остановиться. — Если я догадаюсь сам, Грейнджер, я расскажу им. В твоих интересах поведать мне самой.       Гермиона не обернулась, чувствуя, как сердце пропустило несколько ударов.       — Я знаю, что это что-то маггловское, — ногти впились в ладони в попытке успокоиться. — А это приближает меня к ответу, не так ли?       Гермиона покинула гостиную быстрым шагом, слыша раскатистый хриплый смех, отскакивающий от стен, мысленно поклявшись себе, что если поблагодарит Малфоя когда-либо ещё, то вырвет себе язык с корнем.

***

       Когда боль отступила на несколько дней после первого приступа, давая вдохнуть полной грудью, Гермиона знала, что она вернётся. Точнее была слишком умной, чтобы ожидать пощады. Настоящий враг не оставит тебя в покое, пока не увидит распластанное бездыханное тело на поле боя, наслаждаясь своим превосходством. Настоящий враг будет ковырять твои раны ржавым ножом, заставляя винную кровь сочиться из открытых ран. Раз за разом. Так, чтобы ты знал своё место. До конца осознал, что проиграл эту битву, и помнил об этом до последнего выдоха.       Боль была слишком умелым противником, чтобы её недооценивать. Но Гермиона не могла предполагать, что настолько.       Стоило ей только провалиться в спасительный сон, на несколько мгновений избавляющий от агонии, как боль цепкими пальцами хватала за её запястье, насильно вытаскивая из небытия, снова заставляя чувствовать себя каждой клеточкой тела. Боль была везде. Всё было налито болью. Кроме неё не существовало ничего. Она накрывала волнами раз за разом, смывая каждую разумную мысль. Не оставляя за собой ничего кроме окрашенной в алый пустоты, в которой она барахталась, как брошенное в воду насекомое.       Ночь превращалась в истёртую бесконечность.

***

      Малфой лежал на кровати, пялясь в потолок уже третий час, и не мог заснуть, впервые за всё время не боясь провалиться в сон. Любой, самый выматывающий кошмар — темница Азкабана с бегающими в ней крысами; остывающее тело матери на мраморном полу Малфой-Мэнора; он, погребённый заживо под километровой толщей земли, — всё это было лучше приглушённых стонов боли и скупых всхлипов, царапающих его слух.       Он чувствовал, как это подступало к глотке, не давая уснуть. Два чувства — жалость и беспокойство. Они текли по венам, перекачиваемые изуродованным от учащённых ударов сердцем, которое предавало его, каждым стуком задавая один и тот же вопрос.       Что с Грейнджер, что с Грейнджер, что с Грейнджер.       Несколько раз он брал в руки палочку в желании наложить заглушающие чары, но почему-то не делал этого, продолжая слушать приглушённые рыдания, наждачкой приходящиеся по его барабанным перепонкам.       Это было охуительно изощрённой пыткой. Слышать это. Но он словно под Империусом лежал, практически не двигаясь, пока множество мыслей жалили его мозг, не давая отвлечься.       Он спрашивал себя, было ли это в первый раз, или множество ночей Грейнджер проходили подобным образом.       Он не слышал этого, потому что сознание мучило его кошмарами, утягивая за собой, или потому что она накладывала заглушающие чары, забыв сделать это сегодня ночью.       Стало ли отсутствие зелья одним из катализаторов её состояния?       Было до охуения странным, что у неё не было достаточного запаса. Ему всегда казалось, что Грейнджер была одним из тех персонажей, запасные планы которых не сводились к альтернативному плану Б, а включали в себя весь алфавит, а то и больше.        А еще до охуения странным было то, что он чувствовал вину за оказанную помощь. За то, что влил в неё всё зелье. Будто являлся причиной её агонии в данную секунду. Ну не пиздец ли?       Перебирая в голове, как чётки, возможные проклятья, которые могли бы вызвать подобные приступы, Малфой сделал вывод, что у них не было магического происхождения. Обычно они либо были вызваны внешними факторами так, что можно было определить их источник, либо имели чёткое внешнее проявление вроде тёмных пятен на коже, похожих на гематомы или полопавшиеся сосуды. В случае Грейнджер не было ни первого, ни второго, из чего можно было заключить, что это было чем-то маггловским. И исходя из того, как она сжалась, когда он бросил в неё своим предположением в гостиной, было понятно, что его вывод оказался верным.       Малфой сам не знал, зачем начал её шантажировать.       Наверное, потому что застал в подавленном состоянии, словно то, что она в очередной раз оказалась морально обнажённой перед ним, указывая на свои шрамы, было чем-то нормальным. Будто она имела право рыдать в его присутствии, не скрывая эмоций под маской. Будто они были чёртовыми друзьями, и она могла залить солёными слезами его рубашку, как в особо тяжёлые минуты в поисках его утешения делала Пэнси. Будто она, блять, имела право бросить в него это хуево «спасибо», способное всё изменить.       Грейнджер забыла о расстановке на шахматной доске и о том, что белое слишком плохо сочеталось с чёрным.       Как и он.       — Блять, — прошипел Малфой, до побелевших костяшек сжимая палочку в руке, после нанося заглушающие чары.       Тишина звенела в ушах, когда он прикрыл тяжёлые веки.       Ему снилась бьющаяся в конвульсиях Грейнджер.

***

      Гермионе казалось, что она слышала хриплый издевающийся смех Вселенной, когда сидела в гостиной на самом краю дивана, избивая взглядом висящие в воздухе шары, осознавая, что забыла о собственном дне Рождения, который с очень большой вероятностью мог бы стать её последним.       Так иронично.       Мальчики хотели сделать ей сюрприз, пробравшись в гостиную старост (в Хогсмиде она дала им пароль, о чем успела не единожды пожалеть), и Гермиона была благодарна судьбе хотя бы за то, что приступ и все вытекающие последствия не случились днём позже, раскрывая все карты. Стоит сказать, что она и без этого чуть не выдала себя, не готовая к их внезапному приходу и спавшая в лучшем случае чуть больше часа за всю ночь. Гермиона едва успела наложить улучшающие чары и сделать инъекцию после нескольких осторожных стуков в дверь, обещая выйти через несколько минут, надеясь, что этот укол поможет продержаться ей весь день без осложнений. Это было одной из причин, почему она решила терпеть боль всю ночь. Вряд ли её организм пережил бы двойную дозу лекарства.       Выйдя из комнаты, она обнаружила их в гостиной. Гарри держал охапку нежно-голубых шаров, на которые с подозрением косился Рон, держа у груди маленький свёрток.       Девятнадцатое сентября.       Её день Рождения.       Она совершенно забыла об этом.       В её положении она должна была считать каждую секунду времени, но в какой-то момент почему-то сбилась.       Эта ситуация стала навязчивым напоминанием. Поэтому теперь Гермиона знала, что они сидели в гостиной вот уже пятнадцать минут (она каждую минуту бросала взгляд на настенные часы), ожидая, когда смогут пойти на завтрак. Мальчики рассказывали ей о том, что она успела пропустить вчера, пока Гермиона крутила в пальцах обжигающую холодом подаренную подвеску в виде книги с надписью «scientia potentia est», так сильно напоминающей о той себе, которой она больше не являлась.       — У меня вчера была первая тренировка, Гермиона. Я до сих пор не могу поверить, что состою в команде! — воодушевлённо проговорил Рон, широко улыбаясь, от чего на его щеке образовалась такая любимая ей ямочка.       Гарри с гордостью смотрел на друга, хлопая его в поддерживающем жесте по плечу, после переведя на Гермиону немного взволнованный взгляд.       — Как прошел твой день вчера? Ты не появилась и на ужине тоже. Из-за тренировки мы на него сильно опоздали, а приходить к тебе после было слишком поздно. Весь день провела за заданием с Малфоем? Что вам поручили, кстати? — сыпал вопросами Гарри, и, хотя его очки часто скрывали пробегающие в глазах эмоции, Гермиона могла прочитать в них небольшой налёт настороженности.       Малфой выдумал несуществующие задание, чтобы объяснить её отсутствие. Ещё и использовал как повод, чтобы самому прогулять занятия. Довольно изобретательно и так по-слизерински. Наверное, ей стоило взять у него мастер-класс.       — Это связано с подготовкой к Хэллоуину, — сказала она первое, что пришло на ум, осознавая, что сморозила чушь, потому что до праздника было ещё больше месяца, но, опомнившись, придала своему лицу невозмутимое выражение. — И можно мы не будем говорить о Малфое в мой день Рождения? Это было бы замечательным подарком, — добавила она, чтобы перевести тему, зная, что враньё не было её сильной стороной.       Кажется, она знала, какое желание загадала бы в свой день Рождения, задувая свечи на праздничном торте.       Наконец-то научиться врать.       Она почувствовала его присутствие сразу, ещё до того, как услышала протяжное «стоило только упомянуть этого хорька» Рона, и заметила, как правая рука Гарри, лежащая рядом с её бедром, сжалась в кулак.       Он стоял у входа в гостиную, изучая пространство безразличным взглядом, с вздёрнутой бровью рассматривая шары, наверное, видя их в первый раз в жизни, после останавливая больше похожие на свинцовые пули глаза на Грейнджер.       Воспоминание о вчерашней стычке и его обещании рассказать всё Гарри с Роном больно ужалило центр груди, заставляя напрячься. Она превратилась в натянутую струну и исходя из настороженного взгляда Гарри, который он бросил на неё, эта перемена не осталась незамеченной.       — В конкурсе «самое отвратное утро» это бы победило, — протянул Малфой, лениво скрещивая руки на груди. — О таком нужно предупреждать заранее, Грейнджер. Я бы не выходил из комнаты и не совершал ошибку.       Его волосы были растрёпаны, а голос хрустел первым декабрьским льдом, из чего можно было понять, что Малфой только проснулся, и эта мысль, быстро пробежавшая в её сознании, на долю секунды заставила ему позавидовать.       — Иди, куда шёл, хорёк, — прошипел Рон, сжимая губы в тонкую линию. Его глаза цвета весенней травы заслонились болотной тиной ненависти. Малфой хмыкнул, делая несколько шагов вперёд, заходя в гостиную.       — Я не думаю, что ты можешь диктовать, где мне стоит находиться на моей территории, Уизел, — сказал Малфой, ухмыляясь, цепляясь взглядом за пальцы Грейнджер и замечая массивный кулон.       И без того неизменно живущая на его лице ненавистная ухмылка стала ещё шире, провоцируя в теле вереницу мурашек. От неё исходила угроза.       — Что может быть охуительней подарка для заучки, чем книга? Конечно же подвеска в виде книги. Вы такие изобретательные. Интересно, почему всезнающая шляпа не определила вас на Когтевран.       — Куда нам до тебя, Малфой, — вклинился Гарри, отвечая ледяным голосом. В отличие от Рона ему на начальных этапах ещё не успевших разгореться конфликтов удавалось держать себя в руках, и Гермионе оставалось только надеяться, что этот не превратится в неконтролируемый пожар.       У неё едва ли были силы с этим справиться.        — Что ж ты не предупредила о своём дне Рождения, Грейнджер, я не прихватил подарок, — проигнорировал фразу Поттера Малфой, не отводя от неё взгляда. Едкий цвет его дымных глаз прожигал в ней дыры, и казалось, что он вставлял в них свои ледяные пальцы, не брезгуя перепачкаться её кровью, чтобы усилить пытку. — Но я подготовил для тебя пожелание.       Сердце сжалось до точки, пока она ждала, что он скажет, чувствуя, как кулак Гарри начал подрагивать от напряжения. Так сильно он его сжал.       Сейчас он её выдаст. Сейчас он скажет что-то, что разрушит то, что она так долго строила. Наступит на тщательно выстроенный песочный замок тяжёлым ботинком, перечеркивая все её отчаянные попытки скрыть своё состояние от друзей.       Гермиона бросила на него настороженный взгляд.       — Не думаю, что она нуждается в твоих пожеланиях, — предупреждающе сказал Гарри. Сдержанность практически выветрилась из его голоса.       — Поттер, день Рождения не у тебя, а у Грейнджер. Так что помолчи, — он подошёл чуть ближе, не прекращая смотреть на неё, чтобы прожигать дулами зрачков ещё глубже. Оставлять дыры шире.       Гарри снова открыл рот в попытке что-то сказать, но не успел опередить Малфоя.       Тот уже пустил пулю отточенным движением языка.       — Я желаю тебе перестать выглядеть так, будто дементоры высосали из тебя всю душу, превращая в живой труп, Грейнджер, — медленно, подчёркивая каждое слово короткой паузой, проговорил он, и Гермионе показалось, что она вот-вот умрёт.       Прямо здесь. В гостиной. В собственный день Рождения. Чтобы на могильной плите символично красовались одинаковые даты с разницей в годах. Потому что намёк, который он бросил в неё (в них всех) был слишком весомым, настолько прямым, что его было тяжело не понять.       Всё происходило медленно и одновременно быстро. Время как будто не могло определиться с тем, с какой скоростью хотело идти, нагло переключая рычаги восприятия.       Рон вскочил с дивана, занося кулак над лицом Малфоя, губ которого коснулась едкая ухмылка, когда он замер в ожидании удара. Словно это было самой главной наградой. Чёртовым золотым снитчем, практически оказавшимся у него в руках, но выскользнувшим из влажных от волнения пальцев.       Неожиданно для всех Гарри не последовал примеру друга, быстро встав с дивана и успев остановить занесённый в нескольких сантиметрах от острой скулы Малфоя кулак.       Рон медленно перевёл на него непонимающий взгляд.       Малфой вызывающе приподнял одну из бровей, также удивляясь происходящему.       — Давай не будем портить день Рождения Гермионы, Рон. Она этого не заслуживает, — он говорил медленно и чётко, но голос немного подрагивал от эмоций, из чего можно было понять, чего ему стоила эта сдержанность.       Гарри перевёл взгляд на Малфоя, и, если бы им можно было убивать, бездыханное тело последнего уже остывало бы на холодном полу.       — Убирайся, Малфой. И только попробуй к ней приблизиться. Сказать ей хоть что-то. Смотреть в её сторону. Это последнее предупреждение.       Малфой едко ухмыльнулся, сделав шаг назад, бросив презрительный взгляд на Рона, всё ещё сжимающего руку в кулак, который завис в воздухе благодаря отточенной реакции ловца Гарри.       — Я уже сказал всё, что хотел, — оставив за собой последнее слово, протянул Малфой, едва заметно приподняв плечи, едко ухмыляясь, от чего Рон дёрнулся в очередной попытке его ударить.       Он вышел из гостиной, нарочно растягивая движения, бросая на Гермиону последний взгляд, в котором читалось лаконичное «я знаю».       Гермиона шумно выдохнула.       Воздух наконец-то начал поступать в лёгкие, стоило двери захлопнуться.       Рон дёрнулся со всей силы вниз, выпутывая руку из цепких пальцев Гарри.       — Поверить не могу, что ты это сделал, — зло прошипел он, избивая его возмущённым взглядом. — У тебя монополия на избиение Хорька или что? — добавил он, насупив брови, от чего между ними образовались глубокие трещинки морщин.       — Мы обязательно его накажем, Рон. Но не в этот день, — безапелляционно ответил Гарри, после переводя взгляд на Гермиону. — Мне жаль, что тебе пришлось это услышать. Твоё утро должно было быть другим.       Гермиона мягко улыбнулась, думая о том, что её жизнь в принципе должна была сложиться по-другому, но судьба не знала сослагательного наклонения.       Рон ещё несколько долгих секунд обиженно смотрел на Гарри прежде, чем зелень его глаз коснулась её щеки.       — Не слушай его, Гермиона, — бегло проговорил он, почёсывая затылок. — Ты у нас самая красивая.       — Что?       — То, что сказал Малфой, — полная чушь, — объяснил он, не желая повторять то, что прошипел слизеринец, будто боясь ступить на минное поле и подорваться.       — Всё хорошо, — ответила она, цепляя к губам улыбку. — Пойдёмте на завтрак.       Фраза Малфоя всё ещё крутилась в голове, отравляя сознание, пока они шли по коридору в Большой Зал под словесную перепалку мальчишек.       Только она знала, что его едкий комментарий не был кричащей метафорой. Изощрённым оскорблением внешности. А был чёртовой скалящейся ей в лицо правдой.       И факт того, что от понимания этой правды Гарри и Рона отделяло неосторожное слово Малфоя, перекрывал ей воздух, ещё больше провоцируя боль в висках.

***

      Малфой практически залпом выпил очередную чашку кофе, стараясь выполоскать из себя весь остаток кошмара, чувствуя, как раздражение всё ещё заполняло каждую клетку тела вместе с кровью.       Как только реальность цепкими лапами вытащила его из сна, сводящемуся к копне спутанных волос и нарастающим судорогам, он почувствовал охуительное облегчение. Во сне он не смог её спасти, не зная, что делать, и Грейнджер умерла у него на руках бездыханной фарфоровой куклой, грозящейся разбиться о покрытую паутиной трещин плитку гостиной.       Именно поэтому видеть её сегодня, сидящей на диване в окружении своих дружков и вцепившейся пальцами в это очень креативное подобие подарка (кулон в виде книги, блять), было чем-то вроде плевка судьбы.       Особенно то, как она улыбалась, делая вид, что не стонала от боли ночью несколько часов подряд без перерыва, сводя Малфоя с ума.       Охуительное двуличие.       Ей, блять, точно нужно учиться на Слизерине.       Громкий, раздражающий до дрожи в пальцах смех Уизела разлился по Большому залу, привлекая к себе внимание, когда Рыжая, наколдовав праздничный колпак, пыталась справиться с непослушной копной волос Грейнджер и надеть его ей на голову. Последняя улыбалась натянутой улыбкой, не сопротивляясь порыву Уизли, но по её потерянному лицу можно было догадаться, что находилась она скорее в своей голове, чем в происходящей вокруг неё реальности.       Она оторвала взгляд от как обычно почти пустой тарелки (эта дура вообще когда-нибудь ест?), и их взгляды пересеклись, завязываясь в тугой узел.       На долю секунды Малфоя практически затошнило от настоянной в них коньячной пустоты.       Блять.       Он отвернулся. Резко. Так, что тягучая боль разлилась по каждому позвонку. Взял в руки чашку, сталкиваясь с пустующим дном, покрытым жёлто-коричневыми разводами (кажется, такие же он видел в её глазах), понимая, что выпил весь предназначенный для стола Слизерина кофе.       Когда-нибудь его сердце точно сотрётся от тахикардии.       — Заучка Грейнджер сегодня именинница? — удивлённо протянул Забини, бросая в рот зелёную виноградину, смотря в ту же сторону, куда минутой ранее смотрел Малфой.       Пэнси проследила за его взглядом, и отвращение нарисовалось на её лице крупными мазками, когда она презрительно прошлась глазами по колпаку, нелепо торчащему из-под волос Грейнджер.       — Что за безвкусица, — брезгливо сказала она, отворачиваясь, словно ей было больно на это смотреть, после потянувшись к фарфоровому заварнику. — Она даже в свой чёртов день Рождения не удосужилась надеть что-то привлекательней своего заношенного кардигана. Когда она выбросит эту половую тряпку?       — Более интересных тем, чем Грейнджер, конечно, не существует, — прошипел Малфой, не сдержавшись, чувствуя на себе взгляды слизеринской троицы.       Теперь он был в центре внимания.       — Ты заебал вставать не с той ноги, Малфой, — безразлично протянул Забини, потянувшись к очередной виноградине.       Он не знал, что Малфой в принципе уже давно не горел желанием вставать.       С правой или левой ноги — не имело значения.

***

      День наваливался на неё каменной плитой, грозя стереть в порошок хрупкие кости, но она отчаянно пыталась держать спину ровно, мягко улыбаться и даже говорить «спасибо» каждому банальному поздравлению, сводящемуся к лаконичному «счастья, любви и здоровья» несмотря на то, что каждое подобное пожелание ошпаривало кипятком грудную клетку. Осознание, что ничто из перечисленного ей не светит, покрывало ожогами кожу. Заставляло вздрагивать, словно эти безобидные пожелания превратились в хлёсткое Круцио. Особенно последнее. Она всем телом ненавидела это слово, жалящее сознание жужжащим шершнем.       Стараясь подавить режущую спазмами головную боль, она чувствовала вину за то, что не могла искренне порадоваться вниманию и попыткам друзей сделать её день лучше. На этой приближающейся к апокалипсису планете внимание было последним, в чём она нуждалась. Ей было жизненно необходимо побыть наедине с собой, потому что приросшая к лицу маска спустя три часа натянутых в улыбке губ грозилась сползти с лица жалкими ошмётками, обнажая её израненное нутро. И как бы она ни старалась собраться и держать лицо, с каждой проведённой на публике минутой, она всё больше приближалась к подобному исходу. Её выдержка таяла ошпаренным солнцем льдом, и Гермиона не знала, сколько ещё сможет сдерживать за зубами тяжёлые выдохи, стоны боли и мерзкую, зудящую под кожей жалость к себе.       Это чуть не случилось на Зельеварении. Она стояла над котлом, ощущая, как поднимающийся вверх пар, издающий отвратный запах, оседал на коже липкой плёнкой, делая и без того навязчивое головокружение ещё хуже. Окружающее пространство начало немного смазываться, и она бы упала, проезжая виском по углу стола, если бы не успела зацепиться цепкими пальцами за его край, потянув на себя, чуть не перевернув котёл с кипящей жижей.       Гермиона перевела рассредоточенный взгляд на стоящих у шкафа мальчишек, добирающих необходимые для зелья ингредиенты, и облегчённо выдохнула, осознав, что они не видели этого инцидента.       Она сделала шаг назад, не дыша, боясь ещё раз вдохнуть этот запах, вызывающий в горле вяжущий привкус тошноты. Пальцами потянулась к руке, больно ущипнув себя через свитер, чтобы вытащить из состояния прострации. Иногда это помогало, оставляя росчерки маленьких синяков на коже. Вместе с следами от уколов её руки представляли с собой звёздную галактику. Было бы даже эстетично, если бы не так больно.       Гермиона тяжело выдохнула, отрывая глаза от бордового кардигана, приподнимая свинцовую голову, весящую, кажется, несколько тонн.       Взгляды столкнулись, как с шаром сталкиваются кегли, покачиваясь и падая.       Она практически услышала характерный протяжный звук от этого столкновения.       Он заметил.       Заметил и сделал себе пометку, приближающую его к разгадке тайны.       Серый дым его радужек, так похожий на исходящий из котла пар, стоял у неё перед глазами всё оставшееся занятие.       Её осанка ещё никогда не была такой ровной.

***

      Музыка нанизывалась на ушные перепонки, заставляя жмуриться, пока Гермиона отсчитывала каждую секунду, приближающую её к спасительному пространству своей комнаты.       Время тянулось до безобразия медленно. Играло с ней, как с маленьким несмышлёным котёнком, подразнивая расплывающимся перед глазами циферблатом. Она чувствовала себя лишней на собственном празднике, мечтая сбежать и практически ненавидя Джинни, обманом затащившую её в гостиную Гриффиндора, в один момент переполненную кричащими «сюрприз» гриффиндорцами, до этого прячущимися за мебелью и другими предметами интерьера.       Спустя полтора часа нахождения в когда-то родных стенах, губы начало сводить от натянутой улыбки, а и без того впивающаяся в мозг боль стала совсем невыносимой. Гермиона устало ковыряла испечённый Джинни кусок пирога, чувствуя, как холод тарелки впитывался в оголённую кожу колена, и время от времени поглядывала на часы. Она ждала, когда как обычно куда-то упорхнувшая Джинни (кажется, она потащила за собой Гарри) вернётся, чтобы попрощаться.       Рон давно исчез с радаров, утащенный цепкими пальцами Лаванды в прохладный коридор Хогвартса, практически ей не сопротивляясь, и хотя неприятное чувство неприятия и зависти на какую-то секунду замахнулось над ней сжатым кулаком, ей удалось с ним справиться.       Она давно приняла решение и не имела права его оспорить.       — Что-то совсем не тянешь на радостную именинницу, — услышала протяжный шёпот, вздрогнув, приподнимая голову и сталкиваясь взглядом с подсевшим к ней МакЛаггеном.       Когда-нибудь столкновение взглядами перестанет вызывать режущий комок в горле.       Он улыбался уголками обветренных губ, проходясь по ней расширенными зрачками, слишком долго задерживаясь на стоящей на коленке тарелке.       Проволока пульсирующего отвращения сжала тело.       Необъяснимая. Появившаяся внезапно, как отточенный инстинкт.       Гермиона потянулась взглядом к галдящей толпе, надеясь выхватить глазами родные лица друзей, но комната была слишком переполнена, а фокус нечётким от сжимающего череп лёгкого головокружения.       Она на секунду зажмурилась в попытке вернуть себе прежнюю концентрацию.       Едва слышно выдохнула.       Открыла глаза.       — А ты не выглядишь как званый гость, но это почему-то тебе не мешает, — наконец-то ответила она, немного отодвинувшись.       МакЛагген присвистнул, после широко усмехнувшись, едва заметно покачав головой.       — Ты разбила мне сердце, Гермиона. Но наверняка это можно исправить, — ответил он, чуть помедлив. — Ты сказала мне на поле, что не можешь ничего обещать, но тем не менее я вижу тебя сидящей в гостиной. Может быть, я когда-нибудь стану званым гостем на твоём празднике.       Сказав это, он придвинулся чуть ближе, и, если на трибунах это был намёк на касание, сейчас ткань его штанов коснулась её кожи, оставив невидимый зудящий отпечаток.       Сердце колыхнулось, больно ударяясь о рёбра.       Боль в голове вонзилась ножом в самое основание мозга.       Гермиона вскочила, перевернув тарелку, оставляя остатки пирога лежать в мягком ворсе ковра.       Желание сбежать стало невыносимым, и она кинулась в толпу, пытаясь пробраться через танцующих людей, чувствуя, как паника захлёстывала тело.       Холод коридора лёг на кожу слоем облегчения, когда она вышла из гостиной, практически сразу переходя на бег, отчего боль начала стучать в висках, вторя пульсу.       Она заплакала от осознания, что без зелья её ждала очередная ночь нескончаемой боли, а неожиданно случившийся с ней день Рождения, привлёкший всеобщее внимание, не дал ей возможности подумать над тем, как добыть новую дозу. Плакала от жалости к себе. От того, что всё, что могла подарить ей жизнь в этот день, — завёрнутую в подарочную обёртку агонию.       Гермиона подходила к башне старост, давясь всхлипами, надеясь, что не столкнётся в гостиной с Малфоем. Опять.       Рыдающая. Слабая. Жалкая.       Она бросила в портрет пароль, не понимая, как он в принципе смог расслышать его через какофонию неразборчивых звуков, без остановки сыпавшихся с её губ.       Она облегчённо выдохнула. Гостиная была пустой.       Гермиона быстрым шагом направилась к комнате, не испытывая терпение судьбы, зная, что если останется там чуть дольше, то обязательно столкнётся с упивающимся её слабостью Малфоем.       Она толкнула дверь в свою комнату, сразу падая на кровать, не снимая ботинок, чувствуя, как едкие солёные слезы прожигали сетчатку глаз.       Накопившаяся за весь день истерика душила.       Она больше не знала из-за чего плакала.       Из-за боли. Вчерашнего диалога с Малфоем. Утренней брошенной в неё фразы. Навязанной вечеринки. Ситуации с МакЛаггеном. Где-то зажимающихся в углу Лаванды и Рона. Из-за того, что ей исполнилось восемнадцать, и с вероятностью девяносто девять процентов девятнадцать никогда не исполнится.       Эта цифра прирастёт к ней на Вечность. Будет выгравирована на каменной плите. А осознание этого факта будет отравлять существование до конца её коротких дней, делая бесконечно несчастной.       Она оплакивала себя счастливую.       Гермиона почувствовала боль в ключице, вспоминая про подаренный кулон, и привстала на руках, немного отодвигаясь от края кровати, чувствуя кожей бедра неожиданный холод.       Она не помнила, чтобы оставляла что-то на кровати.       Пальцы потянулись к этому холоду, нащупывая круглое стекло.       Нахмурившись в непонимании, она взяла склянку в руки, поднимая вверх и направляя на лунный свет.       Переливающаяся в темноте оттенками нефти жидкость немного отдавала спасительной бирюзой.       Рука на автомате потянулась к кулону, и она немного приподняла его, приходясь большим пальцем по выгравированной записи.       Знание действительно было силой.       Но Гермиона не знала, что ей делать с этим, обрушившимся на неё, оглушая.       Она практически слышала звон в ушах.       Чувствовала себя упавшей кеглей, сбитой его взглядом, колдографией сохранившимся в голове.       «Что может быть охуительней подарка для заучки, чем книга? Конечно же подвеска в виде книги».       Эта фраза эхом гуляла в её сознании, когда она сделала спасительный глоток, чувствуя, как сдавливавшая виски боль начала отступать.       Гермионе понравился подарок друзей. Очень. Он отражал её прежнюю суть, пусть и неприятно ранил воспоминаниями прошлого.       Но она не могла бы поспорить с тем, что подарок Малфоя отражал потребности её настоящего.       Как и не могла поспорить с мыслью, что, наверное, осталась бы немой, вырвав язык с корнем, потому что всегда сдерживала обещания.       Сказанное шёпотом потерянное «спасибо» утонуло в тишине.