О значении крови

У меня хроническая бессонница во дворцах, где нам никогда не петь, Взрослые дети не играют со спичками – они играют в смерть. Saltillo - Flood

      Тео сидел на полу под дверью спальни для девочек привязанным к будке псом на протяжении всего вечера и половины ночи, время от времени заходя внутрь, чтобы проверить её состояние, наплевав на других слизеринок, то и дело бросающих на него возмущённые взгляды. Ему было глубоко похуй на их спокойствие, и как это, должно быть, выглядело со стороны. По большому счёту, в их глазах (вряд ли они могли бы оценить масштаб проблемы) он был ей никем, чтобы так сильно о ней беспокоиться. Так. Однокурсником. Одной из составляющих их странного квартета, которого все немного опасались и одновременно жадно хотели в него попасть, расширив квадрат до круга общения. Не больше. Он не имел морального права сторожить её покой. Был скорее той бездомной дворняжкой, остающейся за воротами дома, яростно лающей на тех, кто смел подобраться ближе. Так отчаянно защищая то, что не его. И никогда. Никогда не будет.       Он потянулся к бутылке, делая несколько глотков, не заботясь о том, что кто-то увидит, мысленно радуясь тому, что Малфой ушёл с другой, почти пустой, оставляя ему хоть что-то. Это было справедливо. После того, как они уложили Пэнси спать, дав зелье Сна без Сновидений (когда алкоголь не помогал, а мысли безжалостно жалили, он выпивал и его тоже, поэтому у него всегда было несколько склянок в запасе), Малфой как обычно откланялся, пообещав, что скоро обязательно вернётся. Хорошо, что Пэнси не пришлось проглатывать его очерёдное обещание. Это вряд ли помогло бы её истерике.       Взгляд, которым она бросила в него, выбежав из комнаты в полном отчаянии, держа в дрожащих руках письмо, до сих пор прожигал в сознании сквозные дыры. Заглянув в ставшие похожими на выжженное поле глаза, Тео всё сразу понял. Понял, и, услышав сорвавшийся с губ жалобный всхлип, задрожал сам.       Они все ждали чего-то подобного. Это витало в воздухе, отравляя атмосферу ещё с прошлого года. Осознание неизбежности. Но от того, что ты ждёшь прихода урагана, всматриваясь в собирающиеся на небе пепельные тучи, переживать его легче не становится. Каким сильным ты бы ни был. Как бы ни храбрился. Это безжалостно ударит по тебе стальным кулаком, заставляя упасть и корчиться от боли. Он знал по своему опыту. Письмо о получении метки, присланное родителями, хранилось в дневнике с начала учебного года, и мысль о том, что каждая секунда приближала к этому, отравляла его сознание каждый грёбаный день.       Он не бросался в неё словами утешения рода «всё будет хорошо» и «это ничего не значит», потому что не мог ей врать. Просто спросил «когда?», и, услышав ответ, протяжно выдохнул. Они получат метку в один день. И то, что Тео будет находиться в этот момент рядом, подставляя своё изуродованное змеёй предплечье, чтобы помочь ей всё это пережить, почему-то успокаивало.       Пэнси старалась держаться. Пыталась не разреветься. Она и так обнажилась перед ним вчера ночью, показав свои слёзы, наверняка очень сильно жалея об этом. Пэнси с детства была одной из тех девчонок, которая, упав и истесав в кровь коленки, не издавала и звука, гордо вставая на ноги, продолжая играть в догонялки, словно не замечая стекающих по коже кровавых разводов и саднящей боли. Так было всегда. Тем ценнее были моменты, когда она открывалась, не справляясь с чувствами. Тео хранил их в своей памяти, как ценные сокровища, на которые хотелось долго смотреть и от которых можно было ослепнуть.       Стоя перед ним в гостиной с этим херовым письмом, она действительно старалась не впасть в истерику. Но Тео знал её слишком хорошо, чтобы не заметить, как крошилась её выдержка, обнажая нутро, которое кричало от отчаяния и страха. Он почти услышал этот знакомый звук, прорывающий и его рёбра тоже. Поэтому потянулся к ней всем телом, раскрывая объятья, шепча «иди сюда».       И она пошла.       Второй раз за последние сутки уткнулась ему в плечо, обжигая через футболку кожу кипящими слезами, и, если бы Тео был губкой, он бы мечтал впитать всю её боль и страх. Так много их было в её миниатюрном теле.       Когда истерика немного утихла, он проводил её в спальню, укладывая на кровать и мягко вытаскивая из рук письмо, чтобы перечитать его внимательно, прекрасно зная, что там увидит. Вопрос «где Драко?» вспорол грудную клетку не меньше, чем написанные кривым почерком строчки с указанной датой их предполагаемой казни. Заново пробудил в нём ярость и злость, вызванную тем, что она всё ещё беспокоилась не о себе, продолжая думать о Малфое. Именно эта ярость служила для него топливом, пока он искал его по всему замку, почему-то уверенный, что тот вернулся, но не удосужился заглянуть к ним, чтобы сказать, что его эгоистичная задница в полном порядке.       Сука, как же Тео бесил его эгоизм. Он едва сдержался, чтобы не замахнуться и со всей дури не ударить его по лицу в библиотеке, задев тонкую душевную организацию всех собравшихся ботаников, жадно глотающих знания в хуеву субботу. Кто бы мог себе представить, что он найдёт среди них Малфоя, напрягшегося всем телом, стоило Тео опустить взгляд на лежащую перед ним книгу. Будто он был Нарциссой, заставшей его дрочащего за разглядыванием эротического журнала. Что он, блять, вообще забыл в этой библиотеке? Тео хотелось засыпать его вопросами, чтобы заживо похоронить в них Малфоя, и только мысль о находящейся наедине со своими мыслями Пэнси заставила его сдержаться.       Тео сделал ещё один глоток, чувствуя, как огневиски обжёг саднящее горло, на долю секунды разжигая внутри пожар. Он не знал, сколько ещё литров должен выпить, чтобы залить острый айсберг детской любви. Спрятать верхушку в море. Чтобы никто не смог понять, что он состоит из льда на две трети, и на одну треть из боли и сожаления.       — Ты, блять, собираешься спать? Я сначала даже тебя не узнал. Показалось, что в гостиную пробрался призрак, — услышал знакомый голос, медленно переводя взгляд с плескающегося в бутылке янтарного моря на стоящего над ним Забини. Тео даже не заметил, когда тот успел подойти и сколько так простоял, молча наблюдая за его отчаянием.       — Ты думаешь, я смогу уснуть? — ответил вопросом на вопрос, параллельно доставая из растянутых карманов пачку сигарет, прикуривая кончиком палочки и делая глубокую затяжку.        Забини подошёл ближе, и, сморщившись от запаха никотина, сел рядом с Тео, не боясь запачкать и смять идеально выглаженные брюки. Вряд ли бы он сделал что-то подобное для кого-то ещё. Это было истинным признаком дружбы.       — От того, что ты начнёшь перенимать его привычки, воняя как стадо соплохвостов, не станешь на него больше похож. Ничего не изменится, — протянул Блейз, и Тео рассмеялся наждачным, вымоченным в боли смехом.       — А ты умеешь поднять боевой дух.       — Обращайся. Откуда они у тебя вообще?        — Спиздил у Малфоя.       Забини хмыкнул в ответ.       — За неимением возможности спиздить главный приз?       Тео даже не поморщился от впившегося в рёбра комментария, снова кутая лёгкие в дым. Блейз был всегда до невозможности честным, разрушая едва успевающие зародиться в груди бабочками надежды. Отрывал им крылья. Безжалостно и быстро. Это отрезвляло.       — Ты знаешь? — спросил Тео, переводя тему, протягивая свободной рукой другу бутылку, другой держа сигарету на весу, опадающую на его брюки седым пеплом. Блейз посмотрел на огневиски с долей скептицизма, словно брезгуя, но всё-таки взял, делая несколько глотков, после чего его лицо исказилось в гримасе отвращения.       — Где ты достаешь это дешёвое пойло, и как у вас с Малфоем ещё не отказала печень?       — Ну куда нам до твоих изысков, Забини.       — Нет, серьёзно. Когда в следующий раз будешь в моём поместье, я покажу тебе, что такое настоящий алкоголь.       — Замётано. Если этот следующий раз когда-нибудь случится.       Его последняя фраза зависла в воздухе вместе с дымом, обнажая их общие страхи от неизвестности всё ближе подкрадывающегося будущего, готового напрыгнуть на них хищником и сожрать, даже не выплёвывая обглоданных костей.        Застывшая тишина прерывалась только настенными часами, тиканьем которых каждой секундой угрожающе шептало будущее.       Я ближе. Я ближе. Я ближе.       — Касательно твоего вопроса. Я знаю. Я встретил Малфоя в коридоре, — наконец-то разрушил Блейз тягучую тишину, делая ещё один глоток, противореча своим же словам о качестве алкоголя. Немного помедлил, прежде чем добавить. — Мне жаль.       Тео усмехнулся, делая очередную затяжку.        — Остался только ты, Забини. Надеюсь, ты не пополнишь нашу коллекцию. Ему это невыгодно, ты знаешь. Татуировка будет сливаться с твоей смуглой кожей. Слишком хуёвая реклама для Того-Кого-Нельзя-Называть.        Забини рассмеялся, качая головой.       — Блять, я столько лет дружу с расистом, — протянул он сквозь смех деланно оскорблённым тоном. — Давай сюда эту хуйню, — он потянулся к пачке сигарет. — Попробую ещё один вариант самоуничтожения, раз это стало трендом в наших тесных кругах.        Тео усмехнулся, бросая другу пачку, осознавая, что этим Блейз выражал ему поддержку за невозможностью сказать «я рядом» словесно. И хоть Нотт также вряд ли скажет ему об этом, он очень это ценил.       — Предупреждаю, на вкус — как блядская жизнь, — сказал едва слышно, смотря, как Блейз вытягивает из сплющенной пачки сигарету, делая очередную затяжку, чувствуя корнем языка едкую горечь.       Ещё раз вспомнил испуг в её глазах, когда она вбежала в гостиную, не зная куда себя деть.       Шумно сглотнул.       Он соврал.        Жизнь была куда более отвратительна.

***

      Гермиона не знала, когда именно сон смыл её волной, забирая в сети тёмного кошмара, сумев перекрыть кристально чистую боль, которой насквозь пропиталось её тело. Не знала, сколько секунд, минут или часов Малфой сидел у двери, отчаянно пытаясь к ней прорваться, бросаясь хлёсткими, залезающими под кожу и навсегда остающимися внутри фразами. Так её и похоронят. Со всеми этими словами. Судмедэксперт, вскрывая тело, чтобы установить время смерти, найдёт их внутри неё и ужаснётся. В них не было ничего прекрасного. Только боль и отчаяние. Они были напичканы ими, как набитые яблоками рождественские утки, приготовленные к праздничному столу. Налетай, кто хочет. Разрезай и ешь. Только резали они друг друга. Без ножей и прочих столовых приборов. Она его — молчанием. Он её — словами.       Он тарабанил по двери так, будто ему не всё равно. Будто та случайно брошенная фраза подорвала и его, не оставив живого места. Только почерневший след от взрыва, расписанный по периметру брошенной ею фразой. Она всегда опасалась, что это случится. Что правда вырвется наружу сквозь хлипкую клетку зубов и обнажит свою пасть. Поэтому и старалась отдалиться от друзей, чтобы во время ссоры или конфликта не бросить в них свой секрет, как гранату с оторванной чекой. Малфою повезло меньше. Или ей. Она ещё не решила. Потому что её сердце не должно было так захлёбываться в крови от его криков, словно каждый из них превращался в нож, оставляя в нём колотые раны. Будто он так сильно ненавидел в ней эту кровь, что решил полностью её обескровить. Так она и уснула. Под яростный стук в дверь и крики, как под колыбельную. Полностью истощённая выпившей из неё все силы дементором истерикой. Возможно, даже упала в обморок, больше не выдерживая физической и моральной боли. Она не могла сказать наверняка.       Когда Гермиона открыла глаза, обнаружив себя сидящей на полу в луже крови, практически не чувствуя израненных ног, кто-то уже успел поджечь спичкой ленивое октябрьское солнце. Оно заглядывало в окно, ослепляя заплаканные глаза, которые всё ещё горели от пролитых слёз, словно она плакала кипятком, каждой слезой ошпаривая кожу. Горло болело так, будто она проглотила стальной нож, застрявший внутри ровно посередине. Сил встать не было. Она сидела так, облокотившись на спинку кровати около получаса, стараясь собрать себя воедино, пока не попыталась встать, чтобы всё-таки отыскать палочку и привести себя в порядок, сразу же упав на колени, наверняка оставляя на них печать синяков. До двери пришлось ползти. Как на поле боя. Нервный смешок больно вспорол горло от этой мысли. Потому что когда казалось, что больше драматизма не бывает, жизнь подсыпала ещё, хвастаясь неисчерпаемыми запасами, создавая нескончаемый круговорот агонии.       Ей едва хватило сил приподняться, открыть защёлку и дёрнуть за ручку, цепляясь за неё, как за самое важное в жизни. Дверь резко открылась, выплевывая её в коридор, и она снова упала, ударяясь локтями о каменный пол, напарываясь ладонью на палочку.       Мысль о том, что Малфой сидел под дверью, держа её в своих длинных пальцах, пырнула грудную клетку насквозь, доставая до сердца.       Она перевела взгляд с пола на конец коридора, сталкиваясь со стерильной чистотой, словно кто-то (конечно, Малфой) хотел уничтожить все улики их конфликта, вырывая его из реальности и из памяти. Никаких мерцающих в грязном свете осколков и красных разводов. Будто всё, что произошло, было частью кошмара — настолько реалистичного, что она в него со страхом поверила. Если бы не тупая боль в ступнях, она бы действительно засомневалась.       Гермиона ещё раз прошлась зрачками по чистому пространству, прикусывая внутреннюю часть щеки, чувствуя на языке стальной привкус.       Зачем он всё убрал?       «Его просто тошнило от запаха твоей грязной крови», — прошипело сознание, ударяя по рёбрам ботинком.       И ей следовало зацепиться за эту мысль, чтобы на какое-то время себя спасти.       Чтобы спасти его тоже.

***

      Гермиона стояла на трибуне, кутаясь в тонкий кардиган, чувствуя, как ветер, несмотря на солнечный день, насквозь прошивал тело холодом. Медовый шар солнца, дарящий свет, оставался холодным. Был обманчивым. Как и всё на этой планете. Выходя из комнаты, не стоило ему доверять.       Ей удалось собрать себя по частям, крепко сшивая психику плотными нитями, и всё-таки выполнить брошенное Джинни вчера обещание прийти на воскресную игру. Ко всему, она боялась остаться в башне старост. Боялась случайно столкнуться с ним. Как вчера. Думая, что не выдержит больше подобной сцены. Упадёт у его ног, не выдерживая жалящих шершнями вопросов, как уже падала, и больше не встанет. Умрёт у его вычищенных ботинок. Поэтому не пошла на завтрак, минимизируя возможности встречи. Вряд ли Малфой придёт на игру по квиддичу между Когтевраном и Гриффиндором. Здесь она была в полной безопасности от его вопросов и жадно ждущих ответа взглядов.       — Может присядем? — спросил Невилл, вырывая её из собственных мыслей. Гермиона перевела на него расфокусированный взгляд, едва заметно кивая. Стоять было больно. Ноги сильно саднило. Ей едва удалось вытащить успевшее поселиться под кожей крошево стекла, после неровно зашивая края ран магией, которые не успели срастись до конца. По иронии судьбы, её знания в целительстве были достаточно скудными, а к Помфри она пойти не решилась. Не знала, как бы объяснила ей кровавое месиво, в которое превратились ступни. Выглядело так, будто она танцевала на стекле. Это могло бы стать красивой метафорой к её жизни.       Гермиона доковыляла до ближайшего сидения, садясь на следующее, чтобы оставить место Невиллу.       — Что с твоей ногой? — спросил он, когда Гермиона натягивала рукава на продрогшие пальцы, не выдерживая холода. Ей казалось, что после вчерашнего она никогда больше не сможет его выносить.       Гермиона опустила взгляд на кроссовки. Она поставила ноги на носки, не касаясь земли пятками, чтобы снизить количество боли.       — Поскользнулась, — пожала плечами, через силу заставляя себя улыбнуться, — ты знаешь, всегда была неуклюжей.       Невилл едва слышно рассмеялся тем смехом, которым делился только с самыми близкими, будучи достаточно закрытым в себе человеком. Гермиона скучала по этому смеху. Они давно не общались вот так.       — Ты не отберёшь у меня мой хлеб, Гермиона. Самый неуклюжий тут я, — протянул он, всё ещё улыбаясь, и Гермиона в первый раз за, кажется, целую вечность, искренне улыбнулась ему в ответ, забывая о боли.       Джинни, разогревая тело перед игрой, пролетела над ними кометой, успевая подмигнуть, прежде чем снова отдалиться, превратившись в далекую точку.       — По сравнению с ней мы все ужасно неуклюжие, — протянула Гермиона, не отрывая взгляда от поля.       — Тут не поспоришь. Ты бы видела, сколько она вчера выпила. Ничего её не берёт.       — Эти ваши бесконечные вечеринки, — ответила Гермиона, морща нос, забываясь, и опуская ногу на ступню, не успев сдержать болезненный выдох.       Невилл опустил обеспокоенный взгляд на её ногу.       — Может сходишь к Помфри? — спросил, не отрывая зелёных глаз от лодыжки. — Если хочешь, я могу сходить с тобой. Стану главным сопроводителем, — он усмехнулся. — Я уже был сегодня утром в больничном крыле. Провожал Луну.       Гермиона вскинула на него взгляд, качая головой, на периферии сознания слыша голос комментатора, объявляющего, что игра начнётся через пять минут.       — Пустяки, — сказала в ответ, — пройдет само. Что-то случилось с Луной?       Невилл недовольно нахмурился, но не стал комментировать её ответ, отвечая на заданный вопрос.       — У неё всю ночь раскалывалась голова, — начал объяснять, тоже ёжась от холода, когда порыв ветра ужалил открытые участки кожи. — Она даже ночевала у нас в гостиной, не возвращаясь в спальню своего факультета. Вроде вечером всё было хорошо. Она мало пила. Веселилась, как обычно, болтая с МакЛаггеном, — от упоминания одного имени сердце подпрыгнуло, ударяясь о рёбра. Будто споткнулось о набор этих звуков. — Может быть, это от недосыпа. В любом случае, ничего серьёзного. Обычная головная боль, но всё же терпеть даже её не стоит. Лучше всегда обратиться за помощью. Тебе, — он подчеркнул это слово интонацией, пытаясь до неё достучаться, — я, кстати, тоже настойчиво советую не терпеть боль.       Гермиона отстранённо кивнула, чувствуя, как необъяснимая паника подкатила к горлу, сжимая его в тиски.       Взгляд сам опустился на скамейку запасных, цепляясь за кудрявый затылок. Словно почувствовав, что она на него смотрит, МакЛагген обернулся. Едкая улыбка разрезала его лицо, стоило ему напороться на неё глазами.       «Ты разбила мне сердце, Гермиона. Но наверняка это можно исправить».       Гермиона вздрогнула, резко отворачиваясь, стараясь вытравить из головы воспоминание об ощущении ткани его штанов на коже.       Это было случайностью. Просто истерзанное сознание заставляло её паниковать без причины.       — Если не станет лучше, я обязательно схожу к Помфри, — наконец прошептала Невиллу, переводя взгляд на поле, на котором вот-вот должна была начаться игра, пытаясь отключить поток мыслей, загоняющих в угол.       Она не хотела выдумывать проблемы, где её нет.       У неё и без этого их было достаточно. Их можно было черпать ложками, навсегда оставаясь сытым.       Загвоздка заключалась в том, что проблема всё-таки была.       Смотрела на неё прожигающим взглядом.       Только Гермиона осознает это немного позже.

***

      Малфой сидел в гостиной около часа, сжимая в руке вырванную из книги страницу, чувствуя, как та обжигала его пальцы, навсегда отпечатываясь на коже ожогом. Что бы он ни делал сегодня. Где бы он ни находился. Эта сказанная надрывным голосом фраза всплывала в голове, отравляя ядом. Именно она загнала его в библиотеку, где он провёл несколько долгих часов за чтением после того, как наведался к Пэнси, чувствуя на себе осуждающий взгляд сидевшего в гостиной Нотта, не имея возможности объяснить ему своё отсутствие. Не имея возможности в принципе ничего объяснить.       Ни себе. Ни кому-то другому.       Всё, о чём он мог думать. Всё, что занимало его мысли, сводилось к её бледному худому лицу с впалыми щеками (почему-то эти острые углы бросались сейчас в глаза сильнее) и брошенным словам.       «Поверь мне, я уже буду мертва».       Он стоял на Астрономической башне, выкуривая шестую по счёту сигарету, будто пытаясь раствориться в седом дыму. Умывался в слизеринской ванной, стараясь смыть с себя водой эту ночь. Мягко обнимал Пэнси, стараясь утешить. Пил горчащий на языке кофе за завтраком, всем телом чувствуя её отсутствие. Делал всё это. Но всё, о чём он мог думать, сводилось к трём главным словам.        Я. Буду. Мертва.       Он почти что возненавидел её. Не так как раньше, до этого ху́евого года, с ленивой неприязнью, а отчаянно — до впившихся в мякоть ладони ногтей и стиснутых зубов. До сбитых в кровь костяшек. Возненавидел за то, что она позволила ему услышать это. Стать свидетелем. Обжечься этим знанием, которое с тех пор душило каждую грёбаную секунду.       Я. Буду. Мертва.       Малфой сидел на диване, представляя, как загонит её в угол, закричав, чтобы она забрала свои слова обратно. Бросила в него Обливиэйт, стерев память. Сказала, что соврала с целью задеть. Вставить клинок в сердце по самую рукоять. Но Драко знал, что это не было ложью. Все симптомы, что он вычитал в книге, собирались в одну картину, выжигая сетчатку глаз, складываясь в отдающее смертью маггловское слово «онкология», провоцирующее в глотке вяжущую тошноту. Это же слово прожигало сейчас его ладонь, пока он держал в руке вырванную страницу. Ровно по середине линии жизни.       Он не знал, зачем поджидал её здесь. Наверное, хотел услышать какое-то подтверждение. Чтобы она бросила в него этим диагнозом, как Круцио, заставляя корчиться от боли. Может быть, чтобы сказать ей, что ему жаль.       Жаль, блять.       Словно его жалость что-то меняла.       Он сжал руки в кулаки, сминая страницу ещё сильнее, не понимая, зачем её вырвал. Чтобы ткнуть в лицо этим фактом? Чтобы не дать себе забыть (словно ему было недостаточно искажённого болью лица, отпечатавшегося на изнанке век)?       И прежде чем он позволил себе передумать. Прежде чем позволил себе уйти, окончательно струсив, протяжный звук открывающейся двери разрезал тишину, заставляя сердце замереть.       Малфой заметил, как она замерла, будто пойманная в банку бабочка, хороня за стиснутыми зубами удивлённый выдох. Сделала шаг назад, морщась от боли, ударяясь острым плечом о проём двери. И что-то в груди умирало от всех этих собирающихся в одно полотно мелочей, обнажающих её беззащитность. Он никогда в своей блядской жизни не видел никого настолько беззащитного. И от этого было больно почти физически. Словно она каждым движением. Каждым взмахом ресниц. Поворотом головы. Грёбаным вдохом и выдохом. Всем этим со всей силы ударяла ему в грудь, оставляя россыпь гематом. Он мог поклясться, что там, под рубашкой, в месте, когда-то ошпаренном её слезами, оставались цветущие незабудками синяки.       Она была не только беззащитной. Она была до охуения жестока в своей беззащитности. И от этого хотелось выть от боли.       Грейнджер сделала ещё один шаг назад, стремительно отворачиваясь, чуть не падая (ещё одна острая мелочь, вспоровшая грудную клетку, словно ему было мало). Малфой вскочил на ноги, в предупредительном жесте качая головой, будто она могла видеть затылком.       — Грейнджер, я устал играть в догонялки. Нам нужно поговорить.       И, наверное, что-то в его голосе действительно говорило об усталости. Вселенской заёбанности. Потому что она медленно развернулась, прожигая его зрачками, тяжело выдыхая. И сделала несколько шагов навстречу, хромая.       Он вспомнил алеющую кровь повсюду, смешивающуюся с острыми осколками. Картинку, которая точно присоединится к его кошмарам, терроризируя его сознание до конца дней. И тяжело вздохнул.       — Ты что, блять, не удосужилась пойти к Помфри? — спросил слишком раздражённо, не сдержавшись, цепляясь взглядом за каждое движение.       Она упала в кресло, зашипев от боли, мазнув пятками по полу.       — Что ты хочешь, Малфой? — бросила сквозь сжатые зубы, не отвечая на вопрос, не теряя возможности раздражать его своим упрямым характером даже при таких обстоятельствах.       — Дай я посмотрю, — сказал прежде, чем сумел себя остановить, ловя на себе её удивлённый взгляд.       Сделал несколько шагов в её сторону, заставляя вжаться в кресло, словно он не предложил помощь, а пообещал сломать хрупкий хребет.       — Я залечила их, как смогла, — сказала едва слышно, когда он приблизился ещё немного, будто заходя в клетку к напуганному, бьющемуся в панике животному.       Малфой хмыкнул, всё ещё сжимая в кулаке страницу.       — Вряд ли твои знания в целительстве сравнятся с моими, — протянул, и прежде чем услышать пропитанный возмущением комментарий, добавил. — У тебя не было в них такой необходимости. У меня была. Поверь. Я видел всякое.       Не дав себе как-то проанализировать сказанную фразу, в которой было слишком много честности, и тот факт, что собирался сесть у её ног (Люциус бы точно избил его за это Круцио, заставляя кости стираться в крошево), он присел на корточки, мягко касаясь её лодыжки свободной рукой, заставляя вздрогнуть всем телом.       Напуганный взгляд коснулся его лица, и ему почему-то было больно от того, что она ждала от него какой-то жестокости. Малфой медленно потянулся к её кроссовку, развязывая шнурки, снимая его, сталкиваясь взглядом с рисунками крови на идеально белоснежных носках.       — Ты отвратительно залечила раны, — прошептал, всматриваясь в красные следы.       — Давай лучше вспомним о том, благодаря чему, точнее кому, они там появились, — ответила ядовито, своим тоном безуспешно стараясь скрыть своё волнение. Оно кричало в каждом дрожащем звуке, и почему-то заставляло блядскую грудную клетку саднить.       Я не сделаю тебе больно.       Уже сделал.       Разве это сравнимо с той болью, которую она наносит мне?       — То есть только тебе можно пафосно разбивать херовы бутылки? — спросил на выдохе, думая, как без боли отодрать ткань от кожи.       Потянулся к спрятанной в кармане палочке, вспоминая о всё ещё зажатой в кулаке странице, на автомате кладя её на острые коленки. Прежде чем он успел осознать, что сделал, Грейнджер уже успела её схватить, раскрывая сжатый комок бумаги, вчитываясь в строчки.       Её тяжёлый выдох ударил в его грудь, оставляя на ней очередную гематому.       — Ты знаешь, — прошептала она, переводя на него острый взгляд.       Малфой кивнул, вглядываясь в её бледное лицо, кажется, собрав в себе все силы для этого обрывистого кивка.       Он ожидал криков. От себя и от неё. Ждал хлёстких фраз. Слёз. Но всё было ровно, тихо и размеренно. Словно ночью они исчерпали свой лимит на крики. Словно осознали, что в них не было никакого смысла. Потому что сама ситуация истошно кричала, оглушая, и всё, что им оставалось — переходить на шёпот, жадно вслушиваясь в слова друг друга, чтобы понять.       — Кто-нибудь ещё знает? — спросил хрипло, не имея возможности проконтролировать свой голос.        Она обрывисто покачала головой.       — Больше никто.       — Ни Поттер? — ещё одно резкое покачивание. — Ни Уизли? — ещё одно. — МакГонагалл? — ещё. — Дамблдор?       От осознания того, что он был единственным, посвященным в её тайну, хотелось рассмеяться.       Охуительный подарок, Грейнджер.       Спасибо.       Что мне, блять, с ним делать.       — Ты не думаешь, что стоит кому-то сказать?       Она снова яростно покачала головой. Казалось, что её шея могла треснуть от такого интенсивного движения. Он никогда не рассматривал её так близко, и только сейчас заметил, как сильно выпирали ключицы, разрезая сетчатку глаз своей остротой. Она потянулась к его левому предплечью в каком-то отчаянном жесте, сжав его с несвойственной ей силой.       — Никто не должен знать, Малфой, слышишь? Никто не должен знать!       — Но… — хотел добавить, чувствуя тупую боль в месте, где его касалась ладонь. От давления пальцев. Или от самого касания. Он так и не смог понять.       — Я знаю твой секрет, — и словно в подтверждении своих слов, она кончиками пальцев прошлась по скрытой рубашкой татуировке. Тело покрылось мурашками от одного этого прикосновения, словно она не угрожала ему, а пела блядскую колыбельную. — Я никому не скажу. Если ты не расскажешь мой.       Малфой рассмеялся, качая головой, будто не веря в происходящее.       Хотя вряд ли он мог знать, как должно быть.       Всё давно перестало быть нормальным.       Перевернулось с ног на голову.       — Грейнджер, ты мне угрожаешь? — спросил тихо, вглядываясь в её лицо. Утопая в карих омутах с плескающимся на дне отчаянием. Почему его так к этому тянуло? Почему не отталкивало? Он не мог себе объяснить.        — Я просто прошу, — прошептала в ответ одними губами.       И почему-то этого «прошу» было достаточно.        — Стоит ли мне тебе поклясться? — он сам не поверил, что спросил это, загипнотизированный медовой радужкой.       Она улыбнулась. Казалось, что это улыбка поселится в нём навсегда. Она никогда не улыбалась ему вот так. Открыто и честно. Она в принципе никогда ему не улыбалась.        — Мы могли бы заключить Непреложный обет, но боюсь, что ты окажешься в проигрышном положении, — проговорила тихо и медленно, наклоняя к плечу голову, оставляя очередной удар.       Малфой ещё долго не мог поверить, что она это сказала, не отрывая удивлённого взгляда. Пошутила над своей смертью. Совсем не по-гриффиндорски. Так по-слизерински. В первый (он не мог сказать точно), наверное, в первый раз заставляя его восхититься своей выдержкой.       Было ли это началом конца?       Или концом начала?       Только через шесть месяцев он точно нащупает в своём сознании ответ на этот ху́ев вопрос.