18.1
12 августа 2021 г., 19:00
Где крутится строчка, одна днём и ночью "ВАЛИ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ ОЧЕНЬ СРОЧНО" И вместе с собой забери о тебе мои мысли чтобы Богу не показалось, что мы в этом мире слишком зависли Сплин - Прочь из моей головы
Драко стоял на Астрономической башне, словно за этот дерьмовый, только успевший начаться учебный год успел официально присвоить себе эту территорию, приписав её корявым почерком к бесконечно длинному списку имущества Малфоев. Третий по счёту окурок проблеснул алым, падая и угасая в раскинувшейся под ним чёрной бездне (кажется, то же самое он чувствовал в своей груди, словно что-то тлело и гасло от каждой безжалостной мысли, дующей на внутренний огонь в желании погасить в нём желание жить), и он достал из пачки ещё одну сигарету, закуривая в который раз, чтобы окунуть лёгкие в едкий дым, надеясь на то, что тот сможет выесть дыры и спровоцировать асфиксию. Он мечтал задохнуться, оборвав своё жалкое существование, и не чувствовать всё то, что крепко сжимало грудную клетку, ломая рёбра до хруста. Малфой буквально слышал этот блядский внутренний скрежет при каждом вдохе и выдохе. Слышал с момента её признания, ещё до того, как успел в этом убедиться, будто она сломала его своими словами, пиная каждым в самый центр груди, которую саднило при каждом брошенном на неё взгляде. А так как ху́евы глаза (Мерлин, как ему хотелось ослепнуть) постоянно тянулись к ней, этой тупой боли не было конца и края. Она только усиливалась, когда его воспалённое сознание цеплялось за изменения, служившие подтверждениями её состояния, которые раньше не бросались в глаза, молчали, а сейчас истошно кричали, как чёртовы банши, предсказывая исход. Малфой заметил, как с каждым днём менялась её когда-то идеальная осанка. Все невидимые подпорки и брусья, которые когда-то держали её стержень самоуверенно прямым, теперь разболтались и стали выпадать из пазов. Всё в ней кричало «сломано, сломано, сломано». Он слышал этот протяжный всхлипывающий звук повсюду — в гостиной, в Большом зале, на каждом совместном занятии, во время того ху́евого похода в Хогсмид, который навсегда вспорол в нём что-то внутри без возможности зашить, — и не понимал, как Поттер и Уизли не замечали этого. Грейнджер была вышедшей из строя шарнирной куклой. И это не было тем фактом, который можно было вычеркнуть из своей головы одним резким движением, как уродующую пергамент строчку. Это было тем фактом, что горел внутри двадцать четыре блядских часа на семь, не давая покоя, отвлекая от всего остального. Словно она пробралась к нему в голову, выдирая остальные мысли, как сорняки, нагло поселилась внутри и шептала «я умру, я умру, я умру», мстя за все старые оскорбления и издевательства. Жестоко и безжалостно. Не зная пощады. Он не мог думать ни о чём другом, и даже в кошмарах всё сводилось к её бездыханному телу на блядском каменном полу. Будто в любой из вселенных у неё был один исход и одна цель. Замучить его до смерти чувством безысходности. Малфой едва мог думать о задании, заставляя себя заниматься поиском необходимой информации и гоняя в ху́еву Выручай-комнату, зная, что не продвинется ни на шаг. Едва замечал всё ещё переживающую новость о получении метки Пэнси, ходящую за ним призраком в желании получить крошки его поддержки. Даже не ожидая от него бóльшего. Пэнси не знала, что он не мог дать ей и этого. Потому что, имея многие богатства, остался нищим, истратив на переживания о Грейнджер все свои силы. Знал это и не мог ничего сказать, словно боялся признать этот факт. Ставил себя перед выбором, думая, что он всё ещё у него был. Словно решение, сводящееся к одному имени, не было выжжено в его мозгу клеймом. Драко Малфой был чертовски силён в самообмане. И никто, даже самый требовательный читатель, не мог отобрать у него этого права. Потому что судьба, преследующая их жадно вцепившимся в перочинный нож сумасшедшим, посмеивающимся в предвкушении конца, шла по следу. Она жадна́, потому отберёт это право сама.***
Когда Гермиона давала Гарри обещание проследить за Малфоем, она не думала, что действительно начнёт это делать. Это было сказано так. Для галочки. Было отвлекающим манёвром, чтобы он не вздумал делать это сам. Для очередного хлёсткого вопроса «видела ли она что-то подозрительное», она успела припасти безапелляционное «нет». Гермиона знала, что Гарри поверил бы ей на слово, потому что с каждым годом их дружбы оно набирало в весе. Становилось почти неоспоримым фактом. Одним из многих, которыми она разбрасывалась с момента начала их дружеских отношений, нарабатывая себе репутацию. Всё, что она говорила, безапелляционно принималось за истину. И несмотря на то, что они начали понемногу отдаляться друг от друга (как бы эта мысль ни причиняла боль, она была правильной) это всё ещё работало на неё. Так что она действительно не собиралась биться тревожным взглядом о его напряжённую спину, стараясь ничем себя не выдать, осторожно выверяя каждый шаг, следуя за ним тенью по пустынному коридору. Не собиралась, но почему-то делала, чувствуя, как страх быть замеченной резал сердце на рваные лоскуты наточенными ножницами. Она не понимала, зачем ей знать, куда именно он пропадал и чем занимался, предполагая, с чем это было связано. Осознавала, что это знание может навредить, бросая в лицо уродливую, рычащую псом правду, от которой, по логике, нужно было бежать (оставленные бездомным псом шрамы после укуса жили отпечатком на её лодыжке все десять лет, и, наверное, ей следовало извлечь из этого какой-то урок). Но всё, что касалось Малфоя, перестало быть наказанием или угрозой. И Гермиона так отчаянно хотела залезть ему в голову. Знать о нём всё. Что просто не смогла проконтролировать в себе это тянущее магнитом желание: разведать информацию и понять, что именно занимает и терзает его мысли. А то, что что-то тикало в его голове бомбой, грозясь разорваться, было неоспоримо. Это читалось в его каждом обрывистом движении. В росчерке морщин на нахмуренном лбу, которые до чесотки в пальцах хотелось разгладить. Ещё в воскресенье, после их совместного похода в Хогсмид, когда мысли о нём начали занимать каждый квадратный миллиметр мозга, заслоняя собой всё, она услышала протяжный скрип двери в коридоре в достаточно позднее время, спрашивая себя, куда он пошёл (достаточно дерзкий вопрос человеку, которому она была никем). На следующий день, когда глаза сами по себе потянулись к слизеринскому столу, сталкиваясь с пустующим местом, тревога впилась спицей в грудную клетку от воспоминаний, чем в последний раз закончилось это отсутствие, и отпустила только тогда, когда она в одном из коридоров на перерыве услышала его немного прокуренный голос, наконец-то выдохнув с облегчением. Мысль проследить за ним в первый раз появилась, когда она обнаружила, что после их совместной пары по рунам во вторник он не пошёл со слизеринцами, а, что-то бросив им напоследок, отвернулся, пропадая из поля зрения и идя совершенно в другую сторону. И желание узнать куда именно впилось в голову настолько сильно, крутясь в ней весь день волчком, не покидая ни на секунду, что она больше не смогла его игнорировать. Возможно, в Гермионе кричало любопытство, живущее в ней всю короткую жизнь искрящимся шампанским, опьяняя и заставляя влезать в самые опасные авантюры. Возможно, тот факт, что от него у неё не осталось секретов, и ей казалось несправедливым, что он всё ещё оставался для неё закрытой книгой, открывшейся на мгновение, из которой она успела прочитать лишь несколько строчек, очень заинтересовавшись сюжетом и успев вызубрить их наизусть, как зубрила любимые отрывки сонета Шекспира ещё вечность назад, когда жизнь и искусство имели смысл. Она не знала, что именно стало катализатором, вызвав в ней желание пойти за ним. Просто не смогла сомкнуть усталых глаз, снова слыша протяжный хлопок двери, враз подрываясь с кровати и выбегая в коридор, чтобы нагнать, после переходя на медленный шаг, не отрывая взволнованного взгляда от платинового затылка и напряжённой спины, до которой так хотелось дотянуться. Они блуждали по лабиринтам коридоров, пока не вышли к лестнице, и Гермиона впилась ногтями в выступ стены, стараясь понизить в себе градус волнения, незаметно выглядывая и замечая, что Драко поднимался на восьмой этаж. И, наверное, ей не стоило дальше следовать за ним, потому что мысль, куда именно он шёл, пронеслась в голове кометой, задевая хвостом воспоминаний. Но Гермиона не была бы собой, если бы желание быть в чём бы то ни было уверенной наверняка не сжигало тело, заставляя делать осторожные шаги, медленно поднимаясь следом. Завернув за угол, снова столкнувшись взглядом с платиновым затылком, она шла по знакомому коридору, вспоминая, как проделывала этот путь год назад в жадном желании научиться чему-то новому и бороться. Тогда, когда у её жизни был смысл и цель. Тогда, когда у неё была жизнь, а не пропитанные запахом смерти секунды. Гермиона остановилась, прячась в плохо освещённом свечами участке, видя, как он сосредоточенно вглядывался голую стену. Через минуту (она помнила, что перед ней дверь появлялась в одно мгновение под действием её непоколебимой решимости) Малфой скрылся за появившейся в стене дверью, которая сразу же исчезла, затягиваясь залеченной магией открытой раной. По какой-то причине он направился в Выручай-комнату. И всё, что ей осталось — узнать причину.***
— Ты в порядке, Гермиона? — немного обеспокоенный голос Джинни коснулся её слуха, привлекая к себе внимание, и она вздрогнула, поднимая взгляд с опять пустующей тарелки, почему-то вспоминая запах и вкус пастушьего пирога, который пробовала в "Трёх мётлах" вместе с обдающей кислотой язык смородиновой настойкой. И перед тем как ответить, сделала несколько глотков успевшего остыть крепкого чая, чтобы перебить этот впитавшийся в рецепторы вкус, стараясь заткнуть кричащие в голове воспоминания, заставляющие снова посмотреть на слизеринский стол, мазнув взглядом по острой скуле. — Да, — ответила обрывисто, всё-таки накладывая в тарелку несколько кусочков сыра и тост. — Выглядишь уставшей. Она действительно так выглядела. Слежка за Драко подарила ей ещё более глубокие мешки под глазами, служившие доказательством бессонницы, делая её и без того болезненный вид ещё хуже. — Делала последние расчёты для предстоящего праздника, — бросила бегло, поднимая взгляд на Гарри, надеясь, что он как обычно не успеет учуять спрятанную между строчек ложь, — осталось чуть больше недели. После обязательно отдохну. Рон фыркнул, намекая на то, что это «отдохну» за всё время дружбы никогда не становилось частью их общей реальности, но больше никак не прокомментировал её фразу. Зато Джинни при упоминании праздника загорелась, что читалось в сочащихся предвкушением зелёных радужках. И это не было удивительным. Человеку-празднику всегда отчаянно не хватало праздника, и прежде чем Гермиона успела перевести тему, чтобы избавиться от навязчивого внимания друзей, она бросила в неё вопросом, вцепившись в лицо наполненным воодушевлением взглядом. — Ты уже выбрала праздничный костюм? Тяжёлые вздохи мальчиков смешались с общими блуждающими по Большому залу обрывками разговоров. Они устали от этой темы настолько, что, кажется, были скорее готовы согласиться на несколько часов отработок у Снейпа, чем снова услышать хоть что-то, что касалось чёртового Хэллоуина. Гермиона покачала головой, параллельно делая бутерброд, намазывая плавленый сыр на подрумяненный тост. Несмотря на приятный вид, это не вызывало у неё никакого аппетита. Она досыта наелась навязчивыми мыслями и мечтала побыстрее покинуть стол, оставшись наедине с собой. От терроризирующей тело усталости прилипшая к лицу маска сползала клочьями, как в отсыревших зданиях сползают обои, обнажая покрытые плесенью стены. Ей казалось, что плесень успела сожрать её заживо. Так душно и сыро было внутри. — У тебя, главной старосты, всё ещё нет костюма? — переспросила Джинни, делая акцент на её должности. — Как-то не было времени подумать об этом, — нехотя протянула Гермиона, откусывая маленький кусочек от бутерброда, практически не чувствуя его вкус. На такие мелочи действительно не было времени. Точнее. На такие мелочи у неё не осталось жизни. — Ты будешь в центре внимания, — от этой фразы что-то внутри заглохло износившимся в старой машине мотором. — Ты должна выглядеть шикарно. Я подберу тебе костюм. И прежде чем Гермиона успела что-то сказать, приняв или отказавшись от предложения, звучавшего как не подлежащий возражениям факт, Рон перебил её. — Не спорь. Просто смирись. Я уже привык к мысли, что стану чёртовым вампиром, — сказал он, провоцируя в Гарри протяжный смешок. И только появившаяся в голове нелепая картинка Рона в вампирской мантии с молочными наколдованными пластиковыми клыками заставила Гермиону едва заметно улыбнуться. — Ты в безопасности, Гермиона, — протянул Гарри, всё ещё тепло улыбаясь, — вряд ли Джинни придумает сочетание ещё хуже, — последнее «хуже» смешалось с протяжным ойканьем, когда Уизли, вторя своей полезной (учитывая жизнь с надоедливыми братьями) привычке, ударила Гарри локтем в бок. Он посмотрел на неё, хмуря лоб в деланном непонимании, после снова пришивая к губам улыбку. Джинни хитро, по-лисьи улыбнулась в ответ, морща покрытый россыпью веснушек вздёрнутый нос. — Не волнуйся, я и до тебя доберусь. Гарри раскатисто рассмеялся, качая головой, когда Рон, тщательно пережёвывая кусок бутерброда, протянул полным смирения и ужаса голосом: «Поверь, есть по поводу чего волноваться». — Это похоже на угрозу, — подтвердил Гарри, поправляя сползшие на кончик носа очки. — Я волнуюсь больше, чем перед первым занятием с Дамблдором. Кстати, о занятии, — спохватился, бросая взгляд на старинные часы, которые, как запомнила Гермиона, бесконечное количество раз перечитывая потрёпанный от многочисленного прочтения том «История Хогвартса», стояли в замке на этом же месте с самого первого дня. — До него пятнадцать минут. Скоро надо будет идти. Гермиона выдохнула, мысленно благодаря друга за то, что он перевёл тему. — Ты знаешь, что вы будете делать? — спросила она, делая ещё один глоток чая. — Понятия не имею. Всё, что я от него получил, — маленькую записку, из которой едва можно извлечь хоть какую-то информацию. — Покажи, — протянул Рон, жирными пальцами нетерпеливо выхватывая из рук Гарри пожелтевший пергамент, после быстрым взглядом пробегаясь по строчкам. — Он любит кислотные леденцы? — с недоумением добавил, хмуря брови, рисуя этим движением на лбу глубокую морщину. Гарри помедлил с ответом, будто взвешивая в своей голове, стоит ли делиться с ними информацией, но приняв в голове решение, немного наклонившись к центру стола, чтобы они лучше расслышали, добавил: — Да, как и давать это название разным вещам. Понимание отразилось на лице Джинни, и она бросила на сидящих напротив Гермиону и Рона пытливый взгляд, ища в них подтверждение своей разгадки на комментарий Гарри. Гермиона кивнула, давая понять, что поняла, что тот имел ввиду. Рон продолжал сидеть с задумчивым, ярко выражавшим идущий в голове мыслительный процесс лицом. Когда это длилось чуть дольше, чем на это нужно было времени, Джинни протяжно фыркнула, окончательно истратив запасы терпения. — Поверить не могу, что мы из одной семьи, — протянула она раздражённо. Рон обиженно насупился, снова хмуря брови. — Странно, что он назначил встречу утром буднего дня, — перебила их вялую перепалку Гермиона. — У меня в это время нет занятий. К тому же, он решил не отнимать у меня предстоящий поход в Хогсмид, учитывая, как редко сейчас это случается. При упоминании Хогсмида на лицах гриффиндорцев возникла тень мечтательной улыбки. Только Гермиона с силой подавила её, стирая с губ, как стирают грязь салфеткой, запрещая себе думать об этом. — Расскажи после, как всё прошло. И дай знать, если тебе понадобится наша помощь, — сказала она, стараясь отвлечься от собственных мыслей, с помощью этой фразы откупаясь от совести. В конце концов, пришло время помочь другу, а не нескончаемо оказывать помощь бывшему врагу. Учитывая тот факт, сколько раз она его предавала. И то, что собиралась сделать это ещё раз.***
Полная Дама смотрела на неё с недоверием, словно больше не узнавала в ней гриффиндорку, перед тем, как с читающимся на нарисованном лице нежеланием с шумом отпереть дверь. Гермиона быстро вошла в гостиную, убеждая себя в том, что та была пуста, останавливая бьющуюся в черепной коробке паранойю. Все, кроме неё и Гарри, были на занятиях. И это время было единственной возможностью пробраться в комнату мальчиков незамеченной. Гермиона повернула направо, пересекая гостиную и заходя в спальню. Просканировала пространство, замечая незаправленные кровати и разбросанную повсюду смятую одежду. Раньше она любила делать им замечания, получая в ответ раздражённые и усталые вздохи, которые абсолютно ничего не меняли. Поэтому в какой-то момент, наверное, на третьем году их дружбы, сдалась и, сцепив зубы, смирилась с царящим хаосом. Она никогда не думала, что успеет соскучиться по этому бардаку, разгребая не имеющий конца и края бардак своей жизни. Гермиона постаралась отвлечься от жалящих мыслей, перебирая в голове варианты, куда именно Гарри мог бы спрятать свои сокровища. Он никогда не был особо осторожным, раздражая её своей рассеянностью и беспечностью, поэтому вряд ли долго думал над убежищем ценных вещей. Мысль заглянуть под его кровать промчалась в голове скоростным поездом, и она подошла ближе, осторожно опускаясь на корточки, проигнорировав пронзивший голову от смены положения намёк на боль. Это было действительно лёгкой задачей. Мантия-Невидимка и карта Мародёров лежали под ней, укутанные в смятый кардиган, как в подарочную бумагу. И хотя на этот раз легкомыслие Гарри сыграло ей на руку, желание отчитать его за неосторожность на какое-то мгновение ошпарило грудную клетку. Но он и без её нравоучений пожалеет об этом. Когда наконец-то вспомнит о ценности вещей, спохватившись слишком поздно.***
— Это займёт много времени? — с налётом раздражения спросила Пэнси, стоя рядом, пока Драко взглядом проходился по написанным корявым почерком именам, вычёркивая тех учеников, что в предвкушении похода в Хогсмид выбрались из тесных стен Хогвартса раньше назначенного, будто устав дышать пропитанным запахом старины воздухом. — Это мои обязанности, Пэнси, — устало протянул Малфой, стараясь перебороть в себе раздражение, чтобы не сорваться на ней, окончательно добивая. — Почему тогда Грейнджер игнорирует свои обязанности? — добавила она, впиваясь чёрными зрачками куда-то в скулу, заставляя жевалки подрагивать в напряжении. Знала бы она, как этот вопрос мучал его, безжалостно жаля беспокойством, рисуя в голове крупными неаккуратными мазками худшие варианты, способные объяснить её отсутствие, в худшем из которых она бездыханно лежала на холодном полу. Он не видел её со вчерашнего ужина, аккуратно гладя взглядом лохматый затылок, стараясь делать это не слишком заметно. Не слышал никаких признаков жизни в их гостиной или душевой после того, как ночью вернулся из Выручай-комнаты, и сегодня утром, но почему-то не посмел постучаться к ней в комнату. Если бы он знал, что это беспокойство будет душить так сильно, передавливая шейные артерии, он бы вынес эту херову дверь с петель. Малфою казалось, что жизнь нанизала его на тревогу, как на шампур. Он чувствовал мешающий нормально дышать острый конец где-то у самого горла. — Откуда мне, блять, знать? — ответил более раздражённо, замечая испуганный взгляд третьекурсника, успевшего к ним подойти, чтобы назвать свою фамилию. — Имя, — бросил в него Малфой, заставляя вздрогнуть от пропитанного холодом голоса. — Уильям Уитроу, — еле слышно прошептал ученик, исходя из формы, являющийся когтевранцем. — Допущен, — прошипел Драко. — И хватит так трястись. Я не собираюсь вгрызаться в твою глотку. Если ты, конечно, не успеешь вляпаться в какое-то дерьмо. — Я не вляпаюсь, — пообещал он дрожащим голосом, отходя в сторону, испаряясь в воздухе осенним туманом. Как бы ему хотелось, чтобы этим блядским туманом растворились все его херовы проблемы и переживания. — Что ты будешь делать в следующую пятницу? — спросила Пэнси, возвращая их к сплетённому из бессвязных фраз разговору, словно они разучились понимать друг друга, разговаривая на разных языках. Я не знаю, Пэнси. Наверное, как обычно, думать о блядской Грейнджер больше, чем это, блять, положено. Подумал, но осёкся, переводя избитый усталостью взгляд на девушку, получая сильный удар под дых. — Ничего, — сказал устало, столкнувшись глазами с плескавшейся в коньячных радужках болью, не смея озвучить свои мысли даже самому себе. — Давай побудем вместе. Я что-нибудь организую, — прошептала с убивающей его надеждой в голосе. Так ей несвойственной. Словно положила у его ног свою корону, обезоружив и себя, и его. Сил хватило только на кивок, и он услышал, как Пэнси облегчённо выдохнула, добивая этим протяжным звуком прежде, чем её лицо ужесточилось, когда взгляд зацепился за что-то (или кого-то) сзади него. — Нашлась пропажа, — протянула она с неприязнью, морща нос, заставляя сердце в рёбрах окаменеть, после вставая на цыпочки и оставляя смазанный поцелуй на его щеке. — Я пойду к ребятам. Увидимся позже, — добавила, поворачиваясь к нему спиной, стараясь держать осанку ровной, в которой, несмотря на её попытки, читалась надломленность. Ещё до момента, как Малфой обернулся, выдохнув с облегчением, убедившись, что с Грейнджер всё в порядке, он почувствовал на себе её взгляд, перочинным ножом впившийся в спину. Будто она упражнялась в навыках, метая ножи, а мишенью был он. Что-то внутри оборвалось, когда он, несмотря на расстояние, смог заметить в её глазах-блюдцах отголосок обиды. Словно он её предал. Сам вонзил ей в спину этот нож по рукоять. Хватит так смотреть, Грейнджер. Ты отобрала у меня каждую мысль, какого хера ты смотришь так? Когда-нибудь они перестанут ранить друг друга взглядами. Наверное, в следующей жизни. В этой осталось слишком мало времени, чтобы этому научиться.***
Гермиона ненавидела чувствовать себя обманутой. Это такое мерзкое ощущение, будто ты аккуратно подрезаешь кусты роз. Складываешь в ванную, давая высохнуть, чтобы после сделать гербарий. А потом возвращаешься, а там вместо роз гной и рыжая ржавчина. И всё это вязкое повидло размазывается по рукам. Терпимей, когда тебя обманывают другие. От них можно этого ожидать. Намного больнее и хуже, когда ты обманываешь себя сам. Всё это время Гермиона практиковалась в самообмане, обнаружив въевшуюся в кожу ржавчину слишком поздно. Тогда, когда процесс был необратим. Наверное поэтому поход в Хогсмид стал для неё настоящим адом, послужив тренировкой перед тем, как она попадёт в настоящий после смерти. Потому что каждое воспоминание ранило, как когда-то ступни ранило крошево стекла, когда она видела его рядом с Паркинсон в тех же местах, где они неделю назад были вместе. Она держала его за локоть (Гермиона на прошлой неделе так не посмела к нему прикоснуться, не считая того смазанного касания у окна), медленно идя по Верхней улице, о чём-то спорив с шедшим рядом с ними Ноттом. Бесстрашно насыпала в «Сладком королевстве» в бумажный пакет сладких паучков, когда Гермиона вошла туда с Гарри, Джинни и Роном, чтобы по желанию любящего сладкое Рона набрать лакомств впрок, когда он стоял рядом, наблюдая за выверенным движением пальцев. Аппетитно ела в «Трёх мётлах», увлеченно болтая со слизеринцами, воруя из тарелки Драко запечённые шампиньоны, которыми, наверное, за всё время их отношений он привык делиться. Они выглядели так гармонично. Правильно. Как любое дополняющее друг друга сочетание белого и чёрного. Как квадраты на шахматной доске. Как вцепившиеся друг в друга хвостами тёмная Инь и светлый Ян, воплощающие собой круг существования, разделённые на две равные части S-образной кривой. И Гермиона не могла поверить, что на какую-то долю секунды забыла об этом, поверив, что имеет право занять это место, больше не давясь своим одиночеством, как чёрствым куском чёрного хлеба, царапающим саднящее горло. Она ещё никогда так себя не обманывала, всегда оставаясь с собой предельно честной. И злость на себя кипела и свистела внутри поставленным на конфорку чайником, ошпаривая внутренности седым дымом. Злость с примесью чего-то ещё. Будто это чувство (букву «р» она писала также чётко, как и выговаривала, поэтому могла написать слово «ревность», просто не хотела в него вчитываться) имело право на то, чтобы поселиться в её грудной клетке ищущим пристанища беженцем. Со времени похода в Хогсмид она пыталась больше не прикасаться к нему взглядом, вставляя в своей голове вместо их воспоминаний обрывки чужих, думая, что это поможет отвлечься и заткнуть кричащие внутри никому не нужные чувства. Прежде чем вспомнила о наличии карты Мародёров, не найдя в себе силы перебороть жгучее желание впиться зрачками в его имя, наблюдая за перемещениями. Специально выкрала её у Гарри, чтобы тот не занимался тем же, активно преследуя цель выследить и раскрыть его тайну. Мысль о том, что Малфой редко появлялся в подземельях, почему-то успокаивала. Как вызывало беспокойство отсутствие имени, когда он часами находился в Выручай-комнате, пропадая из вида. Так, как будто был чёртовым плодом её воображения. Призраком. Просто жил у неё в голове. Гермиона спрашивала себя, что он там делал, вспоминая, как в последний год комната стала для них пристанищем, давая возможность втайне тренироваться и совершенствовать навыки, чтобы вырасти из беззащитных детей в волшебников, способных за себя постоять. Представляла, как, возможно, выглядела бы та, подстраиваясь под его нужды. Что он искал? На что он тратил вереницу часов, прячась на восьмом этаже, заставляя её думать только об этом, безжалостно вычёркивая остальные мысли из головы. Было ли это тем заданием, о котором когда-то говорил Гарри? Все эти вопросы впивались в неё пиявками до четверга, пока она, сдавшись, не решила поискать на них ответы, надевая Мантию-Невидимку и, как на прошлой неделе, послушно ступая за ним. Так приговорённый к смерти, осознавая тяжесть своих преступлений, ступает за палачом. Испуганно и немного доверчиво. Окончательно смирившись со своим положением. Я отдаю в твои руки свою потрёпанную жизнь, как единственную ценность, будучи нищим с пустыми карманами. Что ты с ней сделаешь?***
Гермиона чувствовала, как от долгого стояния в одной позе заныло тело, пронзив каждую клетку спазмом, а голова начала наливаться свинцом, тяжелея от начинающей разгораться боли. Они находились в Выручай-комнате около часа (она едва успела проскочить в начавший срастаться проём, чудом не врезавшись в его спину), и всё это время Гермиона наблюдала за тем, как он что-то искал, перебирая многочисленные предметы. Гермиона едва могла узнать это помещение, вспоминая вычищенное для дуэлей пустое пространство, дающее возможность тренироваться вдоволь. Сейчас оно было переполнено вещами и больше походило на городскую свалку, полностью отражая её внутреннее состояние. Стараясь сменить позу, она сделала шаг назад, незаметно для себя задевая локтем стоящую на старинной тумбочке чашу, которая упала, отскочив от пола со звенящим звуком. Пепельные глаза (всё это время она сталкивалась взглядом только с его затылком) посмотрели в её сторону. Сердце ухнуло вниз, вывалившись наружу и ударившись о пол с тем же протяжным звуком. Если верить тому, что комната отражала внутренние желания и потребности в неё входящего, можно было сказать, что она до горчащего отчаяния на языке хотела быть замеченной? Посмотри на меня. Я здесь. Наверное, у неё не было шансов себя не выдать. Малфой сделал несколько шагов, подходя ближе, и Гермиона едва смогла подавить в себе обрывистый выдох, который почему-то, словно переселившись в его тело, успел залезть в грудную клетку, вырвавшись из его стиснутых зубов. — Грейнджер, — выдохнул он устало, оказавшись совсем близко, словно действительно видел её за невидимой тканью мантии, почему-то сразу думая о ней. На её месте мог бы быть Гарри. Или Рон. Может быть, желающая помочь Гарри Джинни. Но почему-то её имя выпало камнем из его губ, будто всегда вертелось на языке. Он нащупал пальцами края мантии, потянув их вниз, и она чуть не задохнулась от бушующих в её груди эмоций, когда их глаза столкнулись на бешеной скорости летящими друг в друга фурами, собираясь в гармошку металла. В таких авариях обычно не выживают. Был человек. Мгновение. Доля секунды. Одно моргание воспалённых глаз. И его нет. Вот и их не было. Больше не в этой вселенной. — Что ты тут делаешь? Шпионишь для Поттера? — спросил он устало, даже не повышая голоса. Не крича на неё, как сделал бы раньше, заставляя разорваться барабанные перепонки. Словно на крики и ругань совсем не осталось сил. Разве есть у трупов силы? Она помотала внутренне кричащей от боли головой. — Нет. Для себя. Хочу разобраться. Тень ухмылки разрезала его лицо. — Ну конечно. Как же я мог об этом забыть. Вряд ли Гермиона Грейнджер упустила бы возможность влезть своим длинным ведьминским носом в чужие дела, — прошипел он, нехотя отрывая от неё взгляд (словно это стоило ему каких-то усилий) и отворачиваясь. Раня осколком этого воспоминания, которым она давилась всё это время, стараясь безрезультатно вытащить его из мозга. Холоднокровно и жестоко. — Уёбывай, Грейнджер, — бросил холодно, возвращаясь к поискам, больше не смотря на неё. — Я… — Я сказал, уёбывай, — повторил чуть громче, словно в первый раз она не успела его расслышать, не понимая, что даже если бы он сказал что-то одними губами, предательское сердце смогло бы уловить и это. Она тяжело вздохнула, медленно наклоняясь к упавшей на пол мантии, стараясь не свалиться от навалившегося головокружения, после аккуратно поднимаясь на ноги. — Я уйду. Только скажу кое-что напоследок, — и прежде, чем он успел с ней поспорить, отравляя ядовитой фразой, заставляющей что-то в грудной клетке неметь, добавила. — Если ты не можешь что-то найти, значит на самом деле этого не хочешь. Всё в этой комнате отражает желания входящего. Если ты так долго безрезультатно занимаешься поисками, на самом деле всё в тебе этому противится. И пока Малфой не успел кинуть в неё очередной грубостью, застревающей внутри на короткое навсегда, ушла, оставляя его наедине со своими мыслями, от которых он бежал всё это время. Практически заставляя его снова себя возненавидеть, если бы у него были на это чувство блядские силы. Хуев шкаф он искал второй месяц. А Грейнджер, к которой постоянно тянулся его ум, нашёл через час. И ему ещё никогда не хотелось так сильно послать нахер копошащиеся в голове мысли. Вместе с Грейнджер. Чтобы уёбывала не только из Выручай-комнаты, но и из его блядской головы. Тогда он ещё не догадывался, что она останется с ним навсегда.
