Мотивация

— Алтан, — голос со сна хриплый, и он откашливается, пока трясёт парня за плечо. — Ал-тан. Просыпайся. — никакой реакции. — Детка, — вот это уже вызывает недовольный вздох, — скоро рассвет, выхода нет, ты сам просил тебя поднять. — Не смей меня так называть, — весьма сурово для человека, бормочущего, не открывая глаз, отвечает Алтан, — сколько? — Восемь, — одеяло откидывается в сторону и Алтан переворачивается на живот, утыкаясь лицом в подушку и обнажая красочные следы прошлой ночи. — у нас на все час. Тридцать секунд на то, чтобы полюбоваться красотой, он всё же позволяет — больше себе, чем Алтану, конечно. В сером утреннем свете, тускло освещающем бледную кожу, багровые укусы кажутся почти черными — благородные георгины, расцветшие на фоне увядающих желтых хризантем. Видимо, в постели начальства он не один такой. — Не засыпай, — он перехватывает Алтана под грудь и тянет на себя, — ты меня же и убьешь, если куда-то там опоздаешь. Тот сонно откидывается на плечо. На голове у золотца жуткий беспорядок, и пока он вспоминает, как же так получилось, что на затылке все сбилось, а спереди растрепалось, собственные царапины на спине начинают ныть. Ну как-как получилось. С удовольствием. — Кажется, я до сих пор пьяный, — бормочет Алтан, когда он сажает его ровно и начинает распутывать волосы, — какого хрена я тебе это позволяю? — Такого, что на свои суперважные дела ты попереться в таком виде не можешь, — деловито разбирая пряди отвечает он, — а пока ты раскуклишься и переплетешься, пройдет миллион лет. Ты опоздаешь, оторвешь мне за это что-нибудь жизненно важное, я умру в страшных муках и ты сможешь мне вообще не платить, — плечи Алтана дернулись, как будто от смешка, — хотя, тебе же это и выгоднее, что я тебе рассказываю. Расческа где? Алтан отвечает ему безвольным движением кисти в сторону прикроватной тумбочки. Косы пришлось расплетать по одной, так же и расчесывать, пока осиное гнездо на голове не легло пушистой легкой волной на плечи. Прикинув, что помятый вид и появление во вчерашней одежде с высоким бесподобным красавцем — это уже достаточно подозрительно, и не стоит добавлять к этому резкую смену прически, он делит волосы на четыре части и принимается плести. Это было, на самом деле, приятно. Минут десять до будильника он провел, рассматривая лицо Алтана, не искаженное во сне никакой из масок, которые он выбирал для публики. Лучше, чем смотреть, было прикасаться — и кто-то другой бы назвал этот момент краденым, но он считал, что имеет на него полное право. Когда с левой стороной покончено, окончательно проснувшийся Алтан перехватывает переднюю часть волос, сосредоточенно переплетая черные пряди. Результат, кажется, его удовлетворил, так как после быстрого взгляда на себя в одно из зеркал он не захотел бросаться тяжелыми предметами, а спешно удалился в ванную, оттолкнув разбросанную одежду с дороги ступней. Сидеть с ним в машине, несмотря на мерзкую питерскую погоду, торопливость утра и пробки на звенящую голову, как-то уютно. Радио Эрмитаж поскрипывает джазом из динамиков, и кажется, прогноз обещает пару солнечных часов до скорого осеннего заката. Алтан пьет минералку и бросает пронзительные взгляды поверх бутылки каждый раз, когда он смотрит в его сторону, но беззлобно. Почти игриво, наклонив голову и прищурив удивительные свои глаза. Как и зачем следить за дорогой, когда рядом такое сидит? — Это не должно повториться, — говорит вдруг Алтан, качая головой, — это безответственно. Не в смысле секс, — закатывает глаза он, увидев выражение лица в ответ на тираду, — такие… загулы. Я не могу позволить себе репутации безответственного щенка. — Ах, ну главное — вовремя сбавить обороты, — усмехается он, — поддерживаю. А то я уж подумал, что нам предстоит неловко избегать друг друга, краснеть и делать вид, что — ах! ничего не было! — он картинно прикрывает рот рукой, и Алтан смеется. — Ну нет, — машина заворачивает во двор. — я помню, как вчера обещал тебе, что ты будешь снизу. Если никто не испортит мне настроение, — он отстегивается и наклоняется через коробку передач, — за ближайшие пять часов, то может быть, даже сегодня. — Вот как, — он облизывается, — то есть, сейчас я буду смотреть, как мой красивый молодой начальник возит мордой по столу каких-то идиотов, и пытаться не думать, как бы он меня на этом столе разложил? Понятно, ясно. Цепкие пальцы сжимают его челюсть. Всё, что он видит перед собой — затопившие вишневую радужку зрачки. — Знаешь, если ты будешь думать о том, что я могу с тобой сделать, — в кожу впиваются ногти, — это будет меня еще больше мотивировать быть жестче. — Надеюсь на что-то эффектное, — отвечает он, поглаживая обтянутое черным колено — что-то, что отвлечет всех от стояка у меня в штанах. Алтан только фыркает, бросает «соберись», прежде чем попытаться выйти из машины первым. Приходится укоризненно посмотреть, стащить недопитую минералку и открыть ему дверь снаружи. И мысль о том, почему это непозволительно для таких, как Алтан, заставляет его клацнуть зубами.