Школьная любовь!

Когда Босс пришёл свою квартиру, то учуял накурено и пахнет перегаром так, что слезятся глаза. Но он привык, а иногда родители его пьют, но не судит и не злиться за этого, а наоборот понимает их. Pov Босс: Прохожу в комнату родителей, смотрю на валяющиеся на ковре бутылки, запинываю их под кровать и склоняюсь над матерью, которая лежит тут же на диване в бессознанке. — Ты ела? — спрашиваю с отвращением снимая с её ног, носки в потеках какого-то бурого дерьма. — Принеси ещё бутылку, — стонет бета, хватая ртом воздух. Я чувствую, как у меня начинает дергаться веко — плохой знак, но это значит, что может переклинить в любой момент. В последнее время не контролирую себя, а наоборот все хуже и хуже. Сейчас, наблюдая, как на диване шевелится это замотанное в тряпки туловище. Но я сжимаю кулаки в бессильной ярости, не выдерживаю и тащу ее в ванную. И, когда затащил её, открываю кран и сую лохматую голову под холодную воду. — Отпусти, ублюдок! — вопит она, пытаясь вырваться. — Пусти, изверг, над родной матерью измываться! Выродок! — В себя приди уже, — говорю я спокойнее  — Неделю уже не просыхаете, как суки. Я оставляю ее сидеть на полу, отплевываясь, а я собираю мусор и искать продукты из — за которых можно что-то приготовить. *** Сейчас жарю картошку, варю сосиски и ставлю чайник на огонь. Но спустя минут пятнадцать приходит призрак, уже спокойной состоянии, но смотрит виновато, тянется погладить меня по голове. А я отступаю назад и она садится за стол, налив себе кофе. — Прости, сынок, — говорит хрипло, точно кашляет. — На извинялась уже, хватит, — отзываюсь я. — Ешь, а потом посуду помоешь. Я ставлю перед ней тарелку жареной картошки — как она любит и сажусь рядом. У всех моих ровесников проблемой является покупка нового телефона, выпрашивание у родителей брендовых шмоток, поездка в горы с классом. Впрочем, родители алкаши, отсутствие денег, вынужденную работу на одном офисе и конкретное, отставание от школьной программы я тоже проблемой не считаю. Как-то похуй уже становится со временем, но я привык так жить в этом аду и даже чувствуешь себя уютно, хоть сам призрак я, но мне, все равно, все равно такое чувство. Но ненавижу всех этих мальчиков — зайчиков в выглаженных свитерках, кофтах только им повезло больше, чем мне. Ненавижу Юджина за то, что он вымораживает меня одним своим видом — мало того, что пидор, так еще и весь такой божий одуванчик с наивными глазками и грустью на лице. Я знаю, что я альфа, а он омега блять. Да, что он урод, знает об этой жизни, чтоб изображать страдание? Кроме своей мамаши, что трясется над тобой с утра до ночи, нихуя ты не знаешь. Конечно можно и душевными расстройствами пострадать со вкусом, когда время есть и деньги, а, когда приходишь домой, зная, что ты нахуй никому не нужен, но все равно идешь, потому — что батя может уснуть с зажженой сигаретой или мать захлебнуться рвотой — как-то не до пиздостраданий. *** Когда я прихожу на урок невыспавшимся, потому — что отец ругался с матерью до утра, а к утру они начали не менее бурно мириться, что еще мерзостнее, но я спал урывками ими. Сажусь за последнюю парту, роняю голову на рюкзак и смотрю на розоволосую омегу. Само очарование — весь такой опрятный, выглаженный, стесняшка стеснючая. И домашнее задание всегда сделано и тетрадки не помятые. Но пока учителя нет и все занимаются своими делами. Я двигаюсь к нему вместе со стулом и спрашиваю: — Маркер есть? Омега вздрагивает — еще бы я к нему напрямую первый раз за последний год обращаюсь. Моргает — ресницы длинные, девчачьи — и протягивает черный маркер. Молчит. Да и с кем ему разговаривать, а он и раньше-то всегда сам по себе, одиночкой, а сейчас тем более. Пока держится, а я, хоть и инстинктивно на уровне рефлексов, ненавижу его позицию, почему-то с уважением отношусь к тому, что держится он с достоинством, без суеты, без заискиваний, без желания угодить кому-то. В понедельник утром кто-то мажет мелом его стул, а он, будто ничего особенного не произошло и так задумано изначально, достает из рюкзака влажные салфетки и спокойно его протирает. Во вторник кто-то из парней толкает его на физкультуре, не сильно, но лицом в стену — специально конечно. В среду из окна второго этажа летят его учебники — самое прикольное, что делают это девчонки в его отсутствие и потом, сидят тихими мышками и хихикают в кулачок. Не мышки — крысы. В четверг Джоан, первая красотка класса, «случайно» проливает на него кипяток в школьной столовой, которая забрала на кухне. В пятницу, когда он спускается по обледенелому крыльцу, а я киваю Оливеру, моему другу, но тот ставит ему подножку. Эх Юджин, молчал бы в тряпочку до конца года, не выпячивал бы свою «особенность», разбежались бы мы с тобой и друг друга не вспомнили никогда, слишком мы разные. Но нет, ты же честный мальчик, ты у нас скрывать что-то не умеешь, вот и размазывай теперь кровь по разодранным ладоням и собирай разлетевшиеся тетради. Я отбрасываю носком ботинка подвернувшийся учебник дальше, в кусты. — Помочь, детка-конфетка? — спрашиваю, усаживаясь перед ним на корточки. — Отъебись, — вдруг говорит омежка и поднимает на меня совершенно стеклянные прозрачные глаза. — Опачки, голос появился? Ты забыл, кто ты? Напомнить? — Напомни, ты же только это и умеешь. Я поднимаю его за шиворот и тащу за угол школы, где на нас точно никто не пялится и нет варианта, что в самый разгар беседы не появится завуч или того хуже, директор, а мне сейчас проблемы точно ни к чему. — Ты сука, совсем забылся? Я тебе разрешал рот открывать? — рычу я, вжимая его в стену и встряхивая. — А хочешь, чтобы открыл? Тоже решил в мою команду записаться? — произносит он и я охуеваю. Удивил. А тут, кажется все уже ясно. Мамка моя раньше психологию в вузе преподавала, помню, рассказывала, что есть такая вещь — мортидо! Называется, тяга к смерти, а он может подохнуть второй раз? Или разве нет?. Случается, что доведенные до отчаяния люди подсознательно врубают программу самоуничтожения и идут к ней напролом, испытывая наслаждение оттого, что сами ведут себя по краю. Вот прямо, как Юджин сейчас — знает же, что я сорвусь и специально провоцирует. — Завались, пока я тебе лицо не разбил, — говорю я, разжимая кулаки.  — А хотелось бы, — усмехается омежка и я все-таки срываюсь. Из его разбитого носа кровь капает на истоптанный снег под ногами, а я смотрю, как завороженный на расползающиеся алые капли и в голове моей каждый стук такой капли о корку снега отдается ударом пульса. — Уебок ты Босс — произносит розоволосая паренёк, опускаясь на асфальт, запрокидывая голову и прикладывая к переносице смятую горсть снега. В груди что-то сжимается — неприятно так, мерзко, как дырка разворачивается и высасывает из внутренностей тепло. — Под ноги больше не попадайся, — бросаю я напоследок, разворачиваюсь, подкуриваю и иду с сигаретой прямо по школьному двору, потому — что сейчас мне реально похуй. — Что, отделал? — спрашивает Оливер, тут же начиная хохотать, замечая кровь на моих костяшках. — Что-то вроде, — отвечаю я. — Красава Босс, так ему и надо педику, давно напрашивается. Да уж я блять, герой теперь. Разбил нос пацану, который и отвечать не стал. Да и похуй. Сам виноват. Pov: Босс конец.