Помнить.

Молю смерти, но выбираю между жизнью и памятью — Я хочу уйти, — Чонгук крепко сжимал руками придорожную сумку. Будто это может что-то изменить. Он сжимал кожу так, что ещё немного, он уверен, ручка бы порвалась. Его глаза метались между Намджуном и полом. Он не мог смотреть в глаза первому — боялся выдать свой страх. — Уверен? — младшему не надо смотреть, чтобы знать, что он скептически поднял бровь. Они так давно вместе, что он может увидеть эту усмешку во взгляде, это ядовитую ухмылку. Но в ответ следовал кивок. — Тогда уходи, — его голос как никогда холоден и от этого можно умереть. Хватит одного безразличного: «Чонгук», и он уже мёртв. Его расстреляли. Душу повели на виселицу, оставляя телу полную неконтролируемость. Чон выбежал из квартиры, бросив напоследок жалкое: «пока». За ним никто не бросился вдогонку, никто его ни одёрнул и ни поцеловал. Они стали чужими… Они уже чужие. Всё это до безумия напоминало глупый анекдот, где мужчина пришёл к совершенно незнакомой женщине, перепутав её со своей женой, а та его — со своим мужем. Они жили так около пяти лет, а после развелись и ушли, как ни в чём не бывало. Это всё было слишком лживо. Холодный ветер срывал панамку, которую успел нацепить в панике, сбегая. Он ушёл от него, а это означало, что провинился? Что он в чём-то виновен?! Но ведь нет?.. Не ведите его на казнь! Не подписывайте ему смертный приговор! Он этого не заслужил! Он не виновен или это самое меньшее, что могли сделать для него комиссары? Плетясь по окраине города думает о том, как всё было хорошо. Старший кормил омарами, одевал в шелка и атласы, не позволял делать что-то, что могло навредить, и парень скучал больше не по убранству и роскоши, сколько по этому человеку. По этому теплу, мрачным носкам и очкам, которые тот почти никогда не снимал. Он скучал по тому счастью, которое было таким же недосягаемым, как и сейчас. Чон долго стремился к этому, обрабатывал костяшки после особенно тяжёлых боёв с судьбой. Плевался кровью, но, стискивал зубы, снова выпрыгивал на арену. Бился и заслужил, но почти сразу потерял. Одиночество кололо больными шприцами в сердце, что уже просто-напросто сгнившая серая мышца. От этого осознания хотелось блевать, но юноша лишь глубоко вздыхал, сжимая ладони в кулаки, и до боли впиваясь ногтями в кожу. Доставал пачку сигарет, а ещё зажигалку без газа. И зачем она ему такая? Жалкая, поломанная и противная? В принципе, как и он сам. У него руки тряслись, и кажется, он задыхался в очередном приступе астмы. У него снова разбиты костяшки, но только уже в реалии. У него сигареты и зажигалка без газа. А ещё расколотая душа. У него что-то кололо в стопах, и это горькая правда пыталась залезть под кожу. Он ушёл. Только не надо забывать эти пожелтевшие от старости страницы. Помни.