Пришло время

Мягкий неяркий свет, возникший ниоткуда, разливался в воздухе и рассеянным пологом окружал кровать. Он словно переплетался с древними как мир звуками любовного противоборства и не выставлял напоказ происходящее на кровати — скорее, ненадолго останавливал хаотично выбранное мгновение. Смена позы была насколько быстрой, что вполне уложилась в этот короткий стоп-кадр. Только что Сантьяга, опираясь на руки и поблескивая испариной на обнажённой спине, входил в любовника резкими ритмичными толчками, — и вот уже, перебросив ноги неуловимым движением, усаживается сверху, сразу же вбирая член на всю длину и чутко прислушиваясь. О да! Пусть Ортега содрогнётся, прорычит что-то быстрое и злое, пусть на миг восхитительно напряжёт все мышцы в попытке удержать ускользнувшие ощущения, которые как раз достигли предельной интенсивности — ещё немного и… Он быстро приноровится, и игра начнётся вновь — ещё сильнее накал, громче и бессвязнее звуки, крупнее капельки пота на телах, не помнящих, что такое усталость. Она придёт после — приятная и расслабляющая. Разлитый в воздухе свет медленно угасал. Ортега сильно сомневался, найдётся ли ещё хоть один нав, обожающий заниматься любовью при свете. Сам он просто привык. Слишком несущественной мелочью это было в сравнении с тем, кто сейчас с ним рядом. Сантьяга любит ловить моменты, когда его желание окажется полной неожиданностью, и ему это всё ещё нередко удаётся. Он никогда не станет настаивать, не встретив отклика. Но ещё ни разу не было такого, чтобы отклика требовалось ждать дольше трёх секунд. А вот Ортеге пришлось учиться выражать свои желания, когда момент кажется подходящим, и отбрасывать вечно всплывающее «да комиссару сейчас наверняка не до того». Впрочем, с таким учителем это было не сложно. — Ты встречался с Алиром сегодня, — Ортега с удовольствием потянулся. — Тебе что, удалось взглянуть на картину, о которой болтают уже пару дней? Будто от неё исходит такой призыв, что дряхлого старца поднимет со смертного одра. В Тайном Городе с нетерпением ждали выставки новых полотен Алира Кумара, и недавно какой-то молодой шас восторженно распинался в «Ящеррице» о шедевре, который довелось увидеть краешком глаза. Работа называлась «Гетера» и изображала подругу далёкого предка знаменитого художника. Якобы Алир нашёл в семейных архивах набросок, настолько хорошо скрытый, что энергия заклинания иссякла только сейчас, и буквально загорелся вдохновением. — Спасибо за комплимент, — преувеличенно серьёзным тоном отозвался Сантьяга. — Нет, я не просил Алира ничего показывать. Когда придёт время, я всё увижу, к чему ненужная спешка? — Я забыл, что ты в любом случае найдёшь возможность не толкаться в толпе восхищённых зрителей. — Я подумываю купить какую-нибудь из новых работ Алира. Может быть, именно эту. — Тогда я действительно могу не спешить с посещением выставки. Сантьяга пружинистым движением сел на кровати, замер ненадолго, словно что-то напряжённо обдумывая. Встал, повернул голову в сторону Ортеги, встретился с его слегка удивлённым взглядом. — Мне вдруг подумалось, что пришло время показать тебе кое-что, раз уж мы коснулись темы изобразительного искусства. Ты наверняка давно забыл о том маленьком эпизоде… *** Две тысячи лет назад Помощник комиссара в облачении гарки стоял с клинком в руках на невысоком постаменте. Поза воина изображала переход из боевой стойки к началу стремительной атаки — абсолютно естественный, выверенный, но никак не предполагающий, что в таком положении нужно будет находиться длительное время. Ортега стоически терпел и не задавал вопросов, но его безмолвное «долго это ещё будет продолжаться?» уже перестало нуждаться в озвучивании с помощью слов. «А теперь представить, что руки держат что-то вот так… а вес перенесён на другую ногу. Губы не сжаты, черты лица расслаблены, глаза блестят… я видел, как они блестят после победы в бою, и даже от этого пробирает дрожь…» «Не расслабляйся, Сантьяга, у него хорошая чувствительность, превосходный результат на испытаниях… ни на миг не расслабляйся. Будь он не так поглощён своими неудобствами и ожиданием, когда закончится сеанс — мог бы всё уже понять». «Нет, выделить другие мышцы, вот так… разворот плеч… да, всё как я вижу! Ноги расставить чуть шире… соски обозначить чётко, чтобы сразу всё было ясно. Бёдра… ах, какие бёдра, всё бы отдал, чтобы рисовать их с натуры, а не угадывать! Да, и волоски… дорожка… я только край видел, но столько раз мысленно целовал её всю, целиком, до самого…» «Нет, Сантьяга. Сотри это торчащее недоразумение. Оно достойно рисунка чудского ученика войны на полях учебника по тактике. Призыв и без того должен быть явственным. Совсем чуть-чуть обозначить, вот… когда член только-только начинает отвердевать… Кажется, получилось… я всё равно не смогу узнать, насколько точно удалось передать…» Еле слышный тяжкий вздох со стороны постамента. Модель явно устала, и к тому же изнывает от скуки. Достаточно. — Благодарю вас за помощь, Ортега. Ни одно магическое изображение не способно по-настоящему заменить живую натуру. Дальше я постараюсь справиться сам. — Это было нетрудно, комиссар. — «А радость-то в глазах какая, что можно покончить с лёгким пустяковым занятием». — Не скромничайте. — Комиссар, — Ортега чуть помялся, — вы позволите взглянуть на ваш рисунок? — Не обижайтесь, Ортега, — но только если сочту, что результат того стоит. Я ведь не мастер. Я лишь пытаюсь стать хорошим, возможно, лучшим — но всё же ремесленником. Большего мне в этом искусстве, увы, не дано. «Он так и не спросил больше. Видимо, решил, что я счёл работу неудачной и выкинул». *** — Мне кажется, что результат всё-таки достоин быть увиденным. Ортега, бережно держа лист, потрясённо рассматривал изображение. — Я не могу поверить, что ты рисовал это при мне, и я ничего… Я, конечно, за две тысячи лет кое-какого прогресса добился, но это же чувствительность бревна иметь надо было! — Давай без самоуничижения. Чтобы ты ничего не почувствовал, мне понадобилась масса усилий. — И… как? — очень тихо спросил Ортега. — Ты был готов стать моим всецело в то время? — ответил Сантьяга вопросом на вопрос. Ортега помедлил, но когда заговорил, голос его звучал твёрдо. — Не был. — Я в этом не сомневался. И готовил из тебя помощника не ради этого. — Я знаю. — Ортега не сводил глаз с обнажённого молодого мужчины на рисунке. Воина, несмотря на совершенно неуставной вид. Готового и жаждущего любить, но не вымаливающего любовь. Зовущего её. Этот зов не смог бы оставить равнодушным даже счастливого мужа и отца Алира Кумара. — Я излил сюда все мечты и бредовые видения, — сказал Сантьяга. — В надежде, что это поможет справиться с одержимостью. Действительно, помогло. Но было… сложно, особенно, когда уже не надо было держать перед тобой невозмутимое лицо. «До крика, до мучительного самоудовлетворения, до крови на рассаженных костяшках пальцев…» Ортега пошевелился на кровати, словно подавляя желание прикоснуться. — Когда я уверенно мог сказать, что справился, — улыбнулся Сантьяга, — я смог оценить работу более-менее беспристрастно. И понять, что её стоит немного изменить. Оружие там однозначно было лишним. Я вспомнил человские мифы и заменил его яблоневой ветвью с плодом. — Искушение? — блеснул Ортега собственными познаниями. — Сильнейшее. Но мы не челы, чтобы немедленно хватать яблоко и тащить в рот. Оно зрело долго, но тем слаще и богаче сделался вкус. Ортега предпочёл не размышлять, много ли он потерял, не узнав этого вкуса раньше — а ведь масса возможностей была, оказывается… «Интересно, хватит двух тысяч лет, чтобы расплатиться, если я скажу, что хочу купить у него эту картину?»