Год без *удаков

      Тем же вечером Юджин погрузил в машину вещи для себя и Маргошки, пристегнул дочь к детскому креслу и двинулся на восток. Как-то в этот момент он даже не подумал, что права получил две недели назад и совсем недавно боялся ехать в магазин. К счастью, отец подарил ему для Таллина гибридную машинку. Питер уже почти полностью перешёл на электричество, а в маленьких городах пока можно было ездить на бензине. Невесело было бы, если бы на трассе у него села батарея, а зарядиться было негде. На заправках, правда, странновато смотрели на его маленький, считай, городской автомобиль. Его легко было потерять среди грузовиков и минивэнов. Но Юджину было плевать. Он просто ехал, время от времени перебрасываясь комментариями с Маргошкой.       Девочка восприняла поездку с интересом. Похоже, только лицо ей досталось от отца. Шилопопие она подхватила от омы.       Они переночевали в приличном на вид мотеле, и только к утру Юджин начал соображать, что делает что-то странное и, возможно, рискованное. Но треть дороги была уже позади. Так что они поехали дальше.       Лексу он позвонил, когда они въехали в Великий Новгород.       — Я думал, ты меня разыгрываешь, — друг встретил их у ворот лагеря. В этом году его пригласили провести несколько мастер-классов на АртНовгороде, чем Лекс очень гордился. — Как ты здесь оказался?       — Я сижу в машине. Очевидно, я на ней приехал, — улыбнулся Юджин. — Так что, найдётся, где меня вписать?       — Мой сосед прочитал свои две лекции и уехал. Считай, тебе повезло.       Мимо прошествовала группа подростков с этюдниками. По лагерю стайками и поодиночке носились другие дети. В паре мест шли какие-то мероприятия. Одна компания что-то рисовала на берегу.       — Тебя ностальгия заела? — спросил Лекс, вытаскивая сумки из багажника.       — Вроде того, — улыбнулся Юджин. — Приду на твой мастер-класс, буду вопросы дурацкие задавать. Или вон, композиции из кубиков посоставляю.       — Мне сделать вид, что я тебе поверил, или обойдёшься?       Юджин пожал плечами.       — Да, так, — всё же пояснил он. — Разговаривали с Янеком, вспоминали всё, что тут было. Вот и захотелось…       — Ты сел в машину и отмотал четыре сотни километров, потому что захотелось? — ехидно уточнил Лекс. — Похоже на тебя. Правда, давненько ты такого не выкидывал.       — А это что? — Юджин остановился перед простенком, от пола до потолка залепленным романтическими рисунками и всевозможными сердечками. Маргошка сосредоточенно оторвала одно, сделанное из ниток и палок.       — Местный фольклор, — отмахнулся Лекс. Он открыл дверь напротив этой самой «Стены Джульетты». — Подростки. У них тут ходит легенда, будто в четырнадцатой комнате какая-то девочка покончила с собой из-за несчастной любви. Им говорят, что это всю жизнь был преподавательский корпус, и никакая девочка здесь повеситься не могла. Но им интереснее сюда пролезть, чем у себя где-нибудь эти сердечки клеить. Считается что это удачу в любви приносит. Не хочешь попросить, чтобы Янек Великолепный в тебя влюбился?       Юджин вздрогнул.       — Это была не девочка, — буркнул он, входя в комнату.       — Есть версия с омегой и даже с альфой, но с девочкой самая популярная, — Лекс принял драматичную позу. — Её звали Любовь и она приехала из Екатеринбурга. А его Сильвестр и…       — Почему Сильвестр? — не понял Юджин. — Кто-то до сих пор называет детей Сильвестрами?       — Нет, ну есть версия с Романом и Джулией, — Лекс перестал паясничать и сел на кровать. — С Мариной и Остином. Жустин и Мари. Мариусом и Питером… В каждом регионе, короче, свои предпочтения. Мне нравится Любовь и Сильвестр. Красиво. Она — юная фея с восточной границы, он — красавчик из Парижа. Они не могут быть вместе…       — Он — толстый, лысый бета, — тихо сообщил Юджин. — Его зовут Марек Зарински. Он был главой варшавской делегации. И повесился он не в четырнадцатой, а в шестнадцатой…       — А она? — не желая сразу отказываться от своей романтической истории, спросил Лекс.       — Не было никакой «её», — Юджин вздохнул и ссутулился. — Его обвинили в том, что он приставал к Янеку. А он не приставал. Просто… я сказал одному парню, что пан Зарински влюблён в Янека. И пошла волна. Кто-то типа видел, как он его трогает, ночью в комнату заходит, что-то ещё. А ничего этого не было…       — Погоди-погоди… — Лекс вскочил и прошёлся по комнате. — У нас тут в день заезда была небольшая преподавательская пьянка. Господин Реми рассказывал что-то похожее, только я далеко сидел и не всё слышал. Там вроде одного препода обвинили в приставаниях к ученику, а оказалось, что парень похож на его покойного мужа. И у мужика, когда он это осознал, нервный срыв случился. Но он не умер. Мишель его лично в больницу возил.       — Янек тоже говорит, что он жив. Даже выставки проводит, — Юджин потёр запястье. — Только я видел, как он висит. Своими глазами, понимаешь?       — Так, — Лекс поймал его руку. — Давай пойдём на улицу. Попленэрим или просто погуляем, ладно? А вечером после занятий поймаем Мишеля Реми и обо всём расспросим.       Так они и поступили.       На следующий день Юджин проспал до обеда, а Маргошка в это время ассистировала Лексу на занятии. Оставляя дочь с другом, Юджин мог о ней не беспокоиться. Так что проснувшись, он не помчался на поиски, а вышел на крыльцо с альбомом и карандашами. Там на него через полчаса и налетела Маргарита, ужасно довольная собой. Ей позволили выдавать ученикам медальки. Пока она делилась новостями, Лекс уселся рядом с другом и разглядывал несколько скромных набросков в альбоме.       — Как рука? — спросил он, чуть погодя.       — Больно, — вздохнул Юджин. Карандаш в пальцах дрожал. — В последнее время постоянно хочется рисовать. Даже думаю, перестать воровать карандаши у Маргошки и купить уже свои. Но руки всё равно надолго не хватает.       — Может уже скажешь, что с ней?       — Десять раз говорил, я упал с велосипеда, — возмутился Юджин. — Если ты думаешь, что я сломал руку специально, то нет. Ничего подобного. Это была случайность. На следующий день после нашего возвращения отсюда, я спросил у нашей группы, где они пленэрят, и поехал к ним. А мне после случившегося трупы Заринского ещё полгода мерещились везде и всюду. Но я тогда ещё не знал, что так будет. Еду по набережной и вижу — стоит труп. Я вывернул руль, налетел на стык плит и упал.       — Но наша медицина ведь это лечит, — усомнился Лекс.       — Лечит, — вздохнул Юджин. — И формально рука в порядке, только под нагрузкой начинается спазм. Что-то там про нервные окончания.       Маргошка повертелась на коленях омы и, видимо, сочла его скучным. Под деревом она заприметила пару юных омег, сооружавших что-то из веток, и пошла к ним. Юджину показалось, что ребята даже с удовольствием отвлеклись от своего занятия.       — Что тебе такого вчера рассказал Реми, что было не для «детских ушек»? — полюбопытствовал Лекс. — Ты в таком состоянии вернулся…       Юджин вздохнул и положил голову другу на плечо.       — Жил-был талантливый и успешный скульптор Марек Зарински, — начал он. — И был у него муж — альфа, бизнесмен и меценат — Адольф Романюк. Однажды тот летел с какой-то встречи, и его вертолёт разбился. После смерти мужа Марек два года был в глубокой депрессии. Потом родственники и врачи убедили его хоть чем-нибудь заняться, и он пошёл преподавать в школу искусств. И там он встретил молодого перспективного скульптора Янека Шварца по прозвищу ВеликоЛепный. Парень был реально перспективный, хоть и альфа, и при этом внешне похож на покойного Адольфа. Марек стал относиться к нему как к сыну, которого у них с мужем, естественно, быть не могло. Он учил Янека, продвигал и привёз сюда. Только он не учёл, что здесь до пятидесяти процентов населения — омеги, а альф единицы и они нарасхват. У Марека взыграла гиперопека, и он стал отгонять этих омежек от своего подопечного. И вообще лютовал. Говорили, что на его занятиях омеги ни одной медальки общего зачёта не получили. Омеги негодовали. А особенно среди них выделялся один — Лесь. Из той же делегации. Если все остальные хотели с Янеком пару раз за ручки подержаться, то у Леся планы были далекоидущие. Он этого перспективного скульптора ещё в Варшаве присмотрел и уже думал, что вот здесь-то, на свежем воздухе, всё и случится. Но не тут-то было. Конкуренция в этих краях высокая, а тут ещё и Марек навис над парнем, как квочка над выводком. И тут кто-то, это я, случайно подкинул Лесю мысль, как эту квочку устранить. Одному пожаловался, другому нашептал, вот и получилось, что несколько человек что-то видели, и сплетня дошла до преподавателей. Правда, долго шла. Чуть ли не до последнего дня. Лесь уже почти отчаялся. Да и Янека чуть было кто-то не увёл. Это, как ни странно, тоже я.       — Как ни странно, — хмыкнул Лекс.       — Однако когда преподаватели услышали эту сплетню, они не погнали пана Зарински поганой метлой куда подальше, как Лесь рассчитывал, а устроили разбирательство. И тут выяснилось, что все, кто, якобы, что-то видел, на самом деле не видели, а слышали. Причём слышали от Леся. Тот попытался было перевести стрелки на меня. Меня тоже туда вызвали. А я вообще ни сном ни духом. Я всё время от их делегации старался на максимально большом расстоянии держаться, и про эту заварушку впервые слышал. Но с тем, что пан Зарински как-то слишком влюблённо со своим учеником носится, я, как честный мальчик, согласился. А он такой несчастный там сидел. Меня отпустили, а они дальше разбирались. Янека позвали, его спрашивали. Постановили, что Лесь преподавателя оклеветал, и разошлись. А мне стыдно стало. Я же, вроде как, первым это ляпнул. Я решил пойти извиниться. Пробрался в преподавательский корпус. Нашёл комнату. Хотел постучать, но тут рядом кто-то дверь стал открывать, я и вломился без стука. А там человек с потолка свисает. Я заорал. Тот, кто там позади шумел, тоже залетел в комнату. Потом ещё кто-то прибежал. Меня вытолкали. Да я, в общем, и не рвался там ещё постоять. Убежал к себе. Ну вот… Оказалось, что он не столько вешался, сколько руками тянул верёвку и пытался себя так задушить. Это мне с перепугу показалось, что он мертвый висит, а на деле, тело сопротивлялось, и он не смог. Его откачали. Мишель потом в больницу отвёз. Говорит, Марек Зарински здесь в дурке пару недель пролежал. Потом к себе уехал и там ещё долго лечился. Сейчас живёт и работает, даже довольно знаменит. Два года назад его снова сюда приглашали. Только он в городе жил, не стал здесь ночевать. В общем, это реально был нервный срыв. Марек думал, что уже сумел пережить смерть супруга и двинулся дальше, но внезапно понял, что таки видит в Янеке не сына, похожего на Адольфа, а самого Адольфа, и его накрыло.       — И мне ты ничего не рассказал, — вздохнул друг.       — Лекс! Я думал, я человека убил!       Лекс обнял его и погладил по голове.       — Придурок ты, — улыбнулся он. — Зато совестливый.       — И впечатлительный, — вздохнул Юджин.       — Так ты же художник. Нам можно, — Лекс снова потрепал его по голове. — А вон та парочка не с Маргошкой играет, а нас подслушивает.       Омеги синхронно подняли головы, чем безапелляционно спалились.       — Разнесут же сплетню. А это, между прочим, большой секрет был.       — Обед пропустите, уши тут развесили, — прикрикнул на них Лекс.       Омеги поклялись, что никому ничего не скажут, но Юджин с Лексом предполагали, что их «никому» не включает пару-тройку лучших друзей. Оставалось надеяться, что это станет местным фольклором, а не принесёт новые проблемы участникам событий.       — А тот Янек, правда, такой великолепный? — смущенно спросил один из омежек, прежде чем убежать.       — Дочь лицом в него пошла, — Юджин кивнул на Маргошку. Омежка покраснел и умчался.       Подумав, они тоже решили почтить столовую присутствием.       — Что думаешь делать дальше? — спросил Лекс, когда они устроились за преподавательским столом.       — Я посмотрел расписание, — пожал плечами Юджин. — Хочу послушать лекцию Асколини. Занятие по художественной фотографии тоже неплохо выглядит.       — А мастер-класс по иллюстрации? — подмигнул Лекс.       — Боюсь, рука не выдержит, — Юджин повертел кистью.       — Ты как-то лечился по методике Гамонеро-Санчеса. Но почему-то бросил, хотя, насколько я помню, помогало, — припомнил Лекс. — Может, снова попробовать?       — Бросил, потому что тогда была заварушка с Рафиком, и я боялся из дома выходить. А там на процедуры надо было далеко ездить. Вернусь в Таллин, схожу к врачу, пожалуй, — согласился Юджин.       — Что-то ты больно покладистый, — Лекс склонил голову набок.       — Устал. У нас на работе был жуткий период. Да ещё и всё это, и Янек, — Юджин задумался. — Слушай. А что ты придумал, мне в наказание, если год я не выдержу?       — Ты нашёл мудака?       — Не думаю, что Янек такой. И пока не знаю, чего он хочет. И чего я хочу. Но не уверен, что стану дожидаться февраля.       — Янек, в отличие от твоих бывших, не производит впечатления человека, которому для самооценки нужна публика. Он не станет на тебе самоутверждаться.       Юджин в ответ пожал плечами. Накануне он пару часов плакал и до сих пор чувствовал себя опустошенным. Приятно опустошенным.       — Ладно, — сдался Лекс. — Один мой приятель, он психолог, пишет книгу. Я хотел, чтобы ты её проиллюстрировал. Стиль ты можешь выбрать сам, но там не требуется глубокая проработка и многофигурные композиции. Как раз для твоей руки.       — Это не та иллюстрация, которой я хотел заниматься.       — Это наказание, оно не должно было быть приятным, — Лекс не улыбнулся.       — Хорошая книга?       — Я читал отрывки. Думаю, книга будет достойная.