orphan

      — Рут, посмотри на меня. Рут, — плевать на всё остальное — смотри на меня, — он опускается перед ней на корточки, предварительно усадив её, растерянную из-за всего происходящего, на стул в коридоре их родительского дома. Берёт её лицо в свои ладони, смотря в откровенно напуганные глаза. Она и так устала после сложного дня в больнице, где работала медсестрой, а теперь он должен её огорошить. — Сейчас здесь станет очень шумно и страшно, сестрёнка. И мне, правда, очень жаль, что тебе придётся это всё пережить. Но ты сильная и справишься, поняла?       — Да какого дьявола происходит, Чарльз?!       Он в ответ только смотрит на часы и чертыхается, недовольный количеством оставшихся у них обоих минут. Откашливается и, за неимением лишнего времени, приступает сразу к главному.       — У нас около семи минут — может меньше — до того момента, как за мной придёт полиция, — и держит её, желающую после таких слов вскочить на ноги начать действовать. Его тон приобретает жёстко-воспитательные нотки, потому что они всегда действуют. Потому что он старше и играет роль отца в их небольшой семье, состоящей только, собственно, из них двоих. Вещи, которые он должен был ей сказать, сам Чарльз бы никогда не хотел услышать. Но это единственный выход. Единственный выход для неё с её почти гениальным в плане вычислений мозгом после смерти брата. Лишь бы только всё пошло так, как он задумал. — Сиди на месте, ты уже ничем не поможешь. Я не вернусь, Рут, поэтому ты должна меня выслушать сейчас очень внимательно: это важно для твой же жизни и безопасности. Надо многое запомнить — я не хочу записывать, если они решат обыскать дом. Ты сможешь?       — Ох, боже, Чарли, во что ты ввязался?       — Ты сможешь сконцентрироваться?       Рут прикрывает глаза и выдыхает, приводя себя в норму. Чарльз внутренне улыбается, насколько это возможно в его положении: она всегда была собранной и готовой к деятельности, всегда расставляла приоритеты правильно, могла отбросить эмоции в критической ситуации и унаследовала от отца (хорошо, что это, кажется, единственное, что ей от него досталось) эту предпринимательскую жилку, хоть и не пользовалась ей. Рут кивает, смотря на него. Он видит, как сжимаются её кулачки, сдерживая подступающую к горлу панику, и ему хочется её обнять, но это будет лишь лишней тратой времени, которую он не может себе позволить.       — Ты помнишь место около летнего домике бабушки в пригороде, где мы с тобой ловили лягушек, когда ты была маленькой? — снова кивок. — Западнее него — дерево, ты его не пропустишь. У него в корнях, со стороны дома, закопан свёрток с бумагами. Ты должна выкопать их и отнести к одному человеку, передав в точности, как я скажу. Сделай это быстро и аккуратно: возможно, за тобой будут следить какое-то время после моего ареста, я не знаю. Это понятно?       — Да. Какой адрес?

***

      Рут Пауэлл — девятнадцать лет. Ей всего девятнадцать, но за эту ночь она словно стареет на пару десятков лет. Словно ей мало было в жизни причин для раннего взросления и поводов для скорби. Она стареет, когда после задержания своего брата — единственного, кто у неё остался из родственников, — её, всю в слезах, мучает почти до самого утра инспектор, рассказывая в красках, что ждёт Чарльза, если она не начнёт говорить прямо сейчас. Она стареет, когда понимает, — с пугающей ясностью осознаёт — что он действительно не вернётся и она ничего с этим не может сделать, только исполнить всё, что он говорит. Она стареет, когда ранним утром роется руками под деревом, выкапывая бумаги в панике, каждую секунду готовая бежать.       И на пороге одной из виноделен в Кэмден Таун она появляется уже совсем постаревшей. Но спокойной. Мертвецки-спокойной. Настолько, что её голос не дрожит, когда она отвечает на дежурный вопрос человека, словно просто так стоящего перед входной дверью.       — Мне нужно к мистеру Соломонсу, — человек оценивающе оглядывает её, так что Рут становится не по себе от этого взгляда. — У меня есть информация, которая может быть ему интересна. И, предугадывая Вашу реплику, нет, передать через Вас не могу: она конфиденциальна и касается только его.       Ну уж далеко не только, она полагает, но что только не скажешь, чтобы попасть внутрь. Рут всё кажется, что вот сейчас из-за угла выскочат люди в форме и она отправится к брату — дожидаться виселицы. От мысли о том, что Чарльз сейчас, скорее всего, уже доподлинно знает о том, что его казнят, её передёргивает, и требуется много сил, чтобы не потерять лицо перед этим импровизированным часовым.       — Мистера Соломонса нет в офисе, — рапортует человек, всё так же мерзко оглядывая её. От этого взгляда хочется скрыться и спрятаться. Рут — комнатный цветок в этом плане — не привыкла, чтобы на неё смотрели вот так бесстыдно.       Ей нужно быть смелой.       — Тогда я дождусь его здесь.       Человек уже хочет что-то начать говорить, прогоняя её, но осекается, смотря поверх неё, что заставляет Рут обернуться. И очень вовремя. Из подъехавшей машины, держа в руках простую деревянную трость, почти паломническую, вылезает мистер Соломонс.

— Как я его узнаю? — Очень просто: он главный.

      Теперь она понимает, что Чарли имел в виду. Альфред или Алфи, как Пауэлл назвал его, выглядит, как неоспоримый авторитет, хоть и внешне он абсолютно спокоен, почти меланхоличен. Внутри Рут сворачивается клубок страха, потому что, как раньше говорила ей мать: «still waters run deep». И хотя, разумеется, из её уст это несло несколько иной смысл, но вот конкретно сейчас Рут кажется, что у этой фразы есть и иное значение. Глубокое течение, которое с лёгкостью может сбить с ног и утопить, а воды так и останутся тихими. Впрочем, Чарльз успел предупредить, что это сопряжено с определёнными рисками и что это единственный возможный вариант, который, впрочем, легко может рассыпаться в прах, если что-то пойдёт не так. Но Рут уже нечего терять, потому и жизни ей особо не жаль, учитывая, что где-то внутри всё ещё сидит вяжущее отчаяние. Соломонс, скользнув по ней незаинтересованным взглядом, смотрит вопросительно на «охранника».       — Босс, эта девка…       — Мистер Соломонс, сэр, у меня имеется информация, которая может вас заинтересовать, — повторяется Рут, потому что понимает, что если она сейчас его не прервёт, то он, пусть и, неосознанно, сформирует у Алфи предвзятое мнение своими выражениями.       Алфи, махнув рукой в сторону человека у дверей, заставляя его примолкнуть, смотрит на неё теперь более внимательно, сверху вниз, оглядывает из-под полуопущенных век, словно ищет в ней что-то. И вот именно в этот момент Рут чуть дёргается от какого-то постороннего звука, который раздаётся с главной улицы, и загнанно оглядывается, ожидая прихода полиции. Она в этот момент не видит, как Соломонс чуть прищуривается, едва заметно.       — Пойдём-ка внутрь, дорогуша, — небрежно тянет он низким хрипловатым голосом с непередаваемым акцентом, приглашающее указывая ладонью на вход. — Какие дела обсуждаются на пороге, верно? Джон, никого ко мне не пускай, так, даже Олли.       Путь через длинный коридор, накрытый сумраком, как лёгкой тюлью, проходит в молчании. Рут идёт почти след в след за Соломонсом, который грубым тоном раздаёт указания снующим вокруг них людям. Что они делают, притихшая Пауэлл искренне старается не смотреть (мало ли, обвинят в шпионаже ещё). У неё чуть подрагивают руки из-за попадания в непривычные и незнакомые условия, но наследие отца всё ещё сильнее и выше, позволяя ей держать себя в руках. Она ловит на себе взгляды и вдруг понимает, за кого её могут воспринять в этом «честной компании». Тянет повторить одну из крепких фразочек брата, но Рут держится. Алфи, кажется, даже не замечает этих взглядов. Благо, что эта «прогулка» скоро заканчивается.       — У тебя ведь наша кровь, так? — меланхолично замечает Соломонс, закрывая за ней дверь в свой кабинет и указывая рукой на стул за своим столом. Рут смотрит на него уточняюще. Она видит, что он достаточно много жестикулирует, что, учитывая его нарочито-видимую меланхоличность, выглядит любопытно. Алфи обходит стол, опускается на своё место и чуть подаётся вперёд, соединяя подушечки пальцев. — Кровь угнетённого народа, так много видевшего. И ты, попав в затруднительное положение, так, ты обращаешься к истокам. Знаешь, милочка, у меня есть такое, вроде как чутьё, позволяющее определять личность человека, да. И в твоих глазах сейчас я вижу все сорок лет в пустыне Фаран, так что ты можешь даже не отрицать этого.

— Тебе будет легче найти с ним общий язык, чем было бы мне. — Почему? — Ты — и внешне, и внутренне — почти полная копия матери.

      Прости, братец, но пока из-за еврейской крови всё, кажется, только сложнее.       — Моя мать была еврейкой, — скованно поясняет Пауэлл, выпрямляясь неосознанно и не замечая, как взгляд становится гордым: она привыкла говорить о ней с гордостью, потому что обычно упоминание Израиля вызывало у людей из её окружения негативные эмоции, через которые нужно пройти с выпрямленной спиной. Рут пожимает плечом. — Она переехала в Англию, познакомившись с… отцом.       Говорить про отца сложно, потому последнее слово она почти выплёвывает, отводя на секунду взгляд и останавливая его на какой-то точке в пространстве. Соломонс издаёт какой-то странный низкий звук, похожий на «угу», но более краткий и неясный в своём значении, почёсывая бороду и чуть щурясь. Пауэлл и так всегда избегает зрительного контакта, а уж с ним просто старается не встречаться глазами.       — Vata yodea ivrit?¹ — вдруг произносит он после недолгой паузы.       — Imi limdah oti ivrit vyidish bseter meavi.²       Снова недолгое молчание, на этот раз, на удивление, комфортное. Или же просто Рут начинает привыкать к условиям, в которых оказалась, принимая негласные правила игры.       — Хорошо, — Соломонс неожиданно хлопает в ладоши, как если бы провёл черту и перешёл к следующей главе в их разговоре. И делает приглашающий к её реплике жест рукой. — Итак, с чем же ты, сестра по происхождению, пришла ко мне? Пожалуй, смогу найти для этого несколько минут, так.       Теперь, главное — не сплоховать. Рут кладёт на стол между ними документы, но располагает их ближе к себе, крепко прижимая к поверхности так, что белеют подушечки пальцев. Соломонс чуть приподнимает подбородок, хмурясь едва-едва, смотрит на бумаги. После чего переводит взгляд, который, кажется, даже на йоту не поменял своего усталого выражения, обратно на Пауэлл.       — Если позволите, я бы хотела заключить с Вами сделку, — нет, слишком мягко. Чересчур, как ей кажется. Словно она одолжение ему делает, что совсем не согласуется с её положением, что тут же подтверждает заметно приподнявшийся наверх уголок губ Соломонса. Но пути назад уже нет, придётся надеяться, что всё это хорошо закончится. Тон Рут привычно меняется на рабочий. — Соглашение, если угодно.       — Соглашение, да?       — Я отдаю Вам документы, которые позволят расширить рынок сбыта. Здесь официальное разрешение на экспорт в восточном направлении и неофициальные, но эффективные пути, по которым можно абсолютно беспрепятственно и без потерь ввезти изделия ваших предприятий в северные страны, как Исландия, Норвегия и Финляндия в обход «сухого закона». Кроме того, в этой папке содержится информация, которая может помочь вернуть часть улиц, находящихся сейчас под контролем Сабини: это границы, на которых всё ещё много людей, недовольных проводимой Сабини политикой. Некоторые из них, при этом, работают на него. По разным причинам. Если их мотивировать, дать им надежду… Можно внести временную сумятицу и успеть вернуть контроль над улицами, где, как я полагаю, проходила, скажем так, историческая граница между итальянцами и людьми нашей крови. И проблема с Билли Кимбером…       — Хорошо, хорошо, я уловил общую суть, милочка, можешь не продолжать. Всё это мы подробно обсудим, если договоримся, — прерывает её Соломонс, поднимая руки, чем заставляет Рут замолчать. Его тон не меняется, но Пауэлл едва сдерживается, чтобы не вздрогнуть от необъяснимого чувства опасности. Она чувствует себя так, словно её прижали к стене, сжав пальцы на её горле, забирая весь кислород. Это заставляет её ещё больше выпрямиться, чтобы неосознанно показать свою силу и смелость, хотя обычно подобный жест говорит как раз об обратном. — Итак. Есть целый блядский перечень преимуществ от нашего… сотрудничества, да. Почти Эдем, чтоб тебя, в котором мне, по твоим словам, нужно едва ли не больше, чем только наблюдать за распадом всех врагов и процветанием моего бизнеса. Что же я должен предложить взамен на такое щедрое предложение, пахнущее откровенной утопией?       — Ничего, — негромко произносит Рут, не успевая себя одёрнуть: это не по плану, это импровизация, а она и так уже ходит по тончайшему льду в этом разговоре. Соломонс молчит, ожидая пояснения такой реплики. Пауэлл вздыхает и мысленно отбрасывает сценарий в сторону, пока сердце начинает протестующе биться в грудной клетке. Поздно. Её захватывает азарт дельца — отцовская черта, блять. Пауэлл подаётся чуть вперёд, продолжая держать бумаги. — Мистер Соломонс, в переговорах ведь нельзя быть абсолютно откровенными, так? Это вредит бизнесу и может привести к потере его части, например. Но, учитывая то, что, как я слышала, вы своего рода протектор для людей нашей крови, и то, что терять мне нечего, я всё-таки постараюсь, если позволите. Вы ничего не должны мне предлагать в том плане, что это не обязанность. Я обращаюсь к Вам, как к единственному человеку в Лондоне, чьё решение может сохранить мне жизнь, но, учитывая, что вчера ночью моего брата арестовали по обвинению в заговоре против короны, у меня нет ни единого шанса, что меня оставят в покое, если я выйду отсюда. Мне, собственно говоря, всё равно где умирать, и я знаю, что у Вас есть оружие. Потому у вас есть выбор: вы можете нанять меня на любую должность в любом вашем предприятии, законном или незаконном, или можете взять условный пистолет и прямо сейчас избавить себя от ненужных хлопот и ещё одного «голодного рта», о котором Вам, к тому же, ничего и неизвестно, а следовательно и нет никакого, даже мнимого доверия. Вы прекрасно понимаете, что бумаги в любом случае достанутся Вам: у меня нет никаких подстраховок и чётко выверенного плана, необходимых в таких случаях. Потому что Вы и есть моя подстраховка, мистер Соломонс.       Она убирает пальцы с документов, пододвинув их ближе к нему так, словно это часть её плана, хотя сейчас Рут работает на чистой импровизации, грозящей обернуться для неё смертью. В голове образ брата, которому светит виселица, соединившийся со всей её безмерной семейной преданностью и нежностью к нему и сподвигнувший её на этот длинный монолог: ей сейчас действительно нечего терять. Рут поднимает взгляд, с удивлением замечая, что Соломонс, надев очки-половинки на цепочке, проходит глазами по листу бумаги с напечатанным на нём на машинке текстом.       — Рут — это ведь от «Руфь», да? — он смотрит на неё поверх очков, ожидая ответа, безмятежный и абсолютно спокойный. Жестикулирует мерно, поясняюще. — Твоя мать дала тебе это имя с отсылкой на прабабку Христа?       — Да, но… Откуда? Я не называла своего имени…       — Руфь. Матерь Царей, да… — задумчиво тянет Соломонс, снова начиная почёсывать бороду, что, видимо, является признаком задумчивости в его случае, но быстро возвращается в реальность. Он пишет что-то недолго в листе, после чего пододвигает его к Пауэлл. Снимает очки, но оставляет их висеть на шее. Указывает на бумагу ладонью. — Я попросил своего юриста заблаговременно подготовить черновик договора о найме. И вписал туда парочку новых условий с учётом нашего разговора. Думаю, самостоятельное ведение всех проектов, которые исходят из твоих документов, будет достаточным жестом доброй воли, так, с моей стороны. После этого… Ты знаешь, что я ищу себе дельного человека на должность секретаря?       Пауэлл замирает неверяще. Разговор поворачивается в совершенно неожиданное для неё русло. Он знал, что она придёт к нему, он был готов. Написал контракт. Что за чертовщина происходит? Она чётко понимает, что упускает что-то важное, но выхода кроме как кивнуть в знак того, что поняла сказанное, всё равно не существует. Хочется спросить и уточнить, но и этой возможности не предоставляется. Соломонс удовлетворённо хмыкает.       — В конце концов, у нас здесь передовое предприятие, так, а значит, нужно обеспечить равноправие и прочие поощрения для желающих работать еврейских женщин, — что-то в этот момент подсказывает Рут, что, несмотря на эти высоко-пафосные слова, пусть и безгранично правильные в своей природе, ни одну другую женщину она здесь не увидит, даже если очень сильно постарается. Их разговор Соломонс заканчивает недвусмысленным: — Но учти, матерь Царей: равноправие означает и равную ответственность за «ошибки в поведении», да.       Она принята. С постоянной слежкой за ней со стороны людей Соломонса на предмет её верности и благонадёжности, разумеется, но принята. И такая слежка всё же лучше, чем постоянное ожидание ареста и виселицы. По крайней мере, так хотел бы брат.

***

      — Так вы с самого начала знали, что я приду.       — Милочка, моё положение — как бишь ты меня назвала тогда — «протектора людей нашей крови», так, обязывает держать руку на пульсе и взглядом Божиим посматривать на своих соплеменников, которым нужна… манна небесная и перепела. Особенно на тех, кто может мне быть потенциально полезным, а твои навыки в счёте и стратегическое мышление в переговорах очень хорошо действуют, как мы успели убедиться, сестрёнка. Плюс, способности к медицине в скором времени могут очень пригодиться.       — Это Ваша идея… Это, блять, Ваша идея — сдать Чарльза властям. План, чтобы обзавестись лишними руками.       — Моя идея, да? Послушай меня, золотце, мне поебать, что ты там чувствуешь после недавней казни брата, так, я уже выразил тебе соболезнования. И говорить мне, что это моя идея — продать одного дельного еврея ради другого — это, блять, высшее проявление неуважения к человеку, который тебя в благодатные земли вывел!       — Чарльз бы не пришёл к Вам по своей воле. Но при угрозе моей жизни он бы отправил к Вам меня. А Вы проигрывали, и Вам были нужны отчаявшиеся люди, готовые взяться за работу. И Вам нужны были преимущества, которые я предоставила. На это был расчёт, верно?.. Мистер Соломонс, я выхожу из игры.       — Матерь Царей, ты бываешь удивительно недальнозоркой. Мы здесь, как в ебучей субмарине на дне Марианской, дорогая. Не успеешь выйти — и тебя раздавит толщей воды… Ты молчишь, потому что глубоко-глубоко внутри понимаешь рациональность всего происходящего.       — Если и понимаю, то только если на уровне дна той самой Марианской. Я могу выйти и создать в субмарине разгерметизацию. И тогда раздавит далеко не только меня.       — Действительно ли можешь?