Камелия Руж

Как же ты прекрасен, Симон. Кажется, я уже люблю в тебе все, от кончиков пальцев, с покрытыми ярким лаком ногтями, идеальной миндалевидной формы, до кончиков ушей — маленьких, аккуратных, обязательно с крупной серьгой в каждой мочке, лишь подчеркивающей твою утонченность. Я так люблю смотреть на тебя. Могу часами смотреть, затаив дыхание, пока ты танцуешь на сцене, улыбаясь окровавленным ртом. Рот твой я тоже люблю. Каждую ночь, перед тем, как уснуть, я достаю из-под подушки твою фотографию — Помнишь? Ты сам мне ее подписал — и долго любуюсь на твои губы, пока лениво вожу рукой по члену, представляя, как они обхватывают его, оставляя на стволе следы от алой помады. Конечно же это «Шанель», новая коллекция, цвет «Камелия Руж». Будто созданный специально для тебя, он превращает твои губы в сочные, соблазнительные лепестки цветка жизни и смерти. Можно вечно спорить, кому «Камелия» подходит больше — брюнеткам или блондинкам, но это будет бессмысленно, потому что никому «Шанель» не идет так же хорошо, как тебе. Ты — само воплощение элегантности: когда ты не в корсете и не на сцене, ты словно становишься другой версией великолепной Симоны, ее сдержанным и утонченным братом-близнецом, в выглаженных до стрелок брюках и пиджаке в гусиную лапку поверх белого бадлона, приоткрывающемся на каждом шаге. Когда ты входишь в помещение, я это сразу чувствую и начинаю искать тебя глазами. Обожаю с тобой здороваться, пусть твоя улыбка — всего лишь ответная вежливая формальность, зато моя — только для тебя. Старший администратор всегда ругает меня, что я не особо приветлив с клиентами. Я не могу улыбаться им через силу и удивляюсь, как же тебе это так легко удается. Ты всегда начинаешь шопинг с корнеров косметики, и я нетерпеливо жду, когда же ты насмотришься на все эти бесконечные однообразные флакончики, чтобы потом невзначай пройти мимо и поинтересоваться, нужна ли тебе моя помощь. Конечно, не нужна. Ты и так знаешь, где стоят твои любимые «Аллюр Омм Спорт». Знаешь ли ты, Симон, что у камелий нет запаха? Я очень хорошо это знаю, мой отец почти всю жизнь проработал в ботаническом саду рядом с вокзалом Аустерлитц. Хотя вряд ли ты часто бываешь в тринадцатом округе — не считая чайна-тауна и нескольких баров, он слишком сер для таких, как ты. Но я уверен, теперь ты тоже это знаешь, ведь я тебе подарил четыре маленьких аккуратных куста в прелестных керамических горшочках. Знаешь, как я был рад, видя, что на следующий день они исчезают со ступеней твоего дома и появляются на подоконниках твоих окон! И пускай где-нибудь в Японии камелия — символ смерти, украшение могил. Для меня этот цветок всегда будет воплощением надежды. Пожалуйста, не выбрасывай их, я не вынесу этого, Симон. Не вынесу еще одной подаренной и тут же отнятой надежды вновь увидеть твое лицо. Твоя жизнерадостная и приветливая улыбка может быть жестокой. Но я понимаю, что ты это не специально. Цветы не ранят кого-то намеренно, они просто защищаются. Цветы невозможно ненавидеть, их можно лишь сломать, растоптать, оборвав один за другим каждый лепесток. Иногда люди делают это по незнанию, как малые дети, что бегают по едва пробившимся весенним росткам и срывают листья с деревьев просто так, ради забавы. Мне удалось сорвать лишь один такой лепесток с твоих губ, а тебе — ободрать меня до нутра, вместе с листьями и даже корой, из-под которой потекли горячие слезы, сначала радости, потом — боли. Но ты был великолепен в тот день. И это было моей ошибкой. Твой день рождения. Я взял билет за столик у сцены. Весь концерт не отрывал от тебя взгляда, ничего не ел, только позволил себе пару бокалов для храбрости. Ты сиял как никогда прежде. Возможно, ошибкой было и то, что я до этого все время прятался на самых дальних местах. Сценическое амплуа Симоны вблизи еще прекраснее. Когда ты заметил мой взгляд? У меня сердце едва не остановилось. Симон, нельзя так с людьми. Нельзя улыбаться со сцены своими алыми губами в камелиях и раздевать меня взглядом, пока это видят другие. Я надеюсь, они не заметили, что остаток концерта ты смотрел только на меня. Ведь твое лицо было освещено софитами, а мое все это время так и оставалось в полутени. Я надеюсь, что никто не узнает, чем мы занимались потом, в твоей гримерке, после того, как официант подошел ко мне и сунул в руку записку. «Я буду ждать у себя десять минут и очень расстроюсь, если наше знакомство не получит продолжения. С.», — было написано там прекрасным, изящным почерком, не привычно-округлым, а витиеватым, тонким — я сохранил эту записку, как и твой автограф — почерком, достойным Бодлера. Конечно же я пришел к тебе. Я не мог не прийти. Робко постучал, ждал под дверью, будто опоздавший школьник. Ты открыл не сразу, заставив меня понервничать. Вдруг я перепутал гримерки? Но дверь распахнулась, и теплый желтый свет вычертил в проеме твой силуэт, точеный, четкий, — не забуду это никогда. И те самые «Аллюр Омм спорт» обволокли меня нотами нероли и перца, в носу засвербило, глаза заслезились, и я лишь смог выдавить «добрый вечер», а потом ты схватил меня за ворот и затащил внутрь. Прижал меня к двери с обратной стороны и защелкнул замок. Быть с тобой наедине — это как попасть в рай и ад одновременно. Это только здесь и сейчас, которое я бы хотел растянуть навечно. Краткий миг счастья — увидеть свое отражение в твоих глазах цвета каштана. Симон, мне так стыдно, что я не смог сдержаться и застонал, когда ты придвинулся ближе, положил руку на мой член и сжал сквозь брюки так, что я едва не лишился рассудка. Ты облизнул красные губы, улыбнулся и спросил, хочу ли я поцеловать тебя. Боже, сто раз да! Это было будто сон, сбывшийся наяву. Я приник к твоим губам, слизывал очередную порцию «Камелия Руж». А ты знал, что за всю жизнь можно съесть до четырех килограмм помады? Я бы не отказался делать это до конца своих дней, если бы это были твои губы. Мягкие, пухлые, манящие. Ты смеялся сквозь поцелуй, шутливо упрекая меня за жадность. А я не мог остановиться, пока не исцеловал тебе весь подбородок и шею, водя руками по оголенным плечам, желая проникнуть под туго затянутый корсет к соскам. Я был будто пьяный. Знал, что ты не разговаривать меня позвал, но это было не важно. Я был там с тобой, был твоим, и имя мое ничего бы не значило, поэтому я рад, что ты его даже не спросил. Ты называл меня «мон шер». Ты улыбался размазанным по лицу ртом, когда вытащил из брюк мой член и провел по нему языком. А я стоял парализованный, боялся даже дышать, пока мое тело жило отдельной жизнью, наливаясь кровью внизу живота от твоих умелых ласк. Когда ты наигрался с ним, я готов был уже кончить, но ты не дал мне. Потащил за собой на маленькое узкое канапе, обитое голубым гобеленом — почти что будуар Марии Антуанетты, как если бы она жила в двадцать первом столетии и выступала в театре варьете. «Разденешь меня?» — спросил ты и чуть присобрал юбку костюма ровно там, где под складками угадывался твой стояк. Прости, что я, кажется, порвал застежки, пока пытался избавить тебя от нее, обезумев от нетерпения, и сдернул вниз, даже не расстегнув до конца. Боже, Симон! Чулки! Поверить не могу, что ты их носишь. Хотя это же так очевидно — твои прекрасные, вылепленные скульптором длинные ноги не достойны иного обрамления. Я припал к ним поцелуями, зарылся лицом в пах, в эти забавные кружевные панталоны, которые потом тоже почти сорвал с тебя, чтобы наконец взять у тебя в рот. Никогда не забуду твой голос, звучавший только для меня. «Еще, мон шер, глубже», — стонал ты, вцепившись в мои волосы, а я так старался сосать, как ни для кого в жизни. Твои тонкие прохладные пальчики гладили меня по шее и плечам, словно мы любовники уже много-много лет. А затем ты развернулся и прогнулся в пояснице, и я все понял уже без слов. Любовники так и должны, верно? Только по глазам, по дыханию. Знаешь, я ведь потом до утра ничего так и не съел, чтобы язык подольше и получше запомнил твой вкус и те ощущения нежной тугой дырки меж раздвинутых половинок твоей восхитительной попки. У меня ноют пальцы, когда я вспоминаю, как вцепился ими в эти упругие бедра, торопясь поскорее взять тебя сзади. Я был так нетерпелив, но ты сумел осадить меня одним только взглядом. А потом медленно, словно издеваясь, раздел догола. Это нечестно, Симон, ты же все это время оставался в чулках и корсете, а я предстал пред тобой беззащитным. Хотя кто я такой, чтобы жаловаться. Твой член и ровные, округлые яички так пошло выглядывали из-под оборок по краю корсета. Я не мог держаться и все время лез туда рукой, сжимал тебя, ласкал, дразнил, лишь бы тебе было хорошо. Корсеты очень идут тебе, как и чулки, и «Шанели», и любые другие предметы одежды. Будь ты совсем голым, мы бы еще долго не вышли из гримерки, потому что я бы зацеловал каждый уголок и миллиметр твоего тела. Но я был рад хотя бы и твоим губам, улыбке. Раскатав кондом, ты вдруг задержался взглядом на моем лице, и я, клянусь, на секунду подумал, что тебе грустно. Но это было всего на мгновение. Рад, что рассмешил тебя. Рад, что ты поделился со мной своей красотой, частичкой себя — подарил мне всего один лепесток, легший на сердце тонкой заплаткой. «Ты забавный, мон шер. Весь измазался, давай-ка мы это исправим», — хихикнул ты и взял тюбик помады с туалетного столика. Провел нежно по моей щеке рукой, взял за подбородок и нарисовал мне твою лучшую улыбку. Алую. Незаживающую. Незабываемую. А затем мы трахались. Воспоминание о тяжести твоего тела отдается во мне приятной истомой, как я хочу ощутить тебя снова. Оказаться в тебе, как тогда. Я так и думал, так и представлял себе наш секс — ты активный, требовательный и гибкий настолько, что сил нет терпеть, извиваешься на члене, хватаешь ртом воздух, выгнувшись так, что оголились соски и их можно легко сжать пальцами. Кажется, я плакал, когда кончал в тебя — жаль, что в презервативе. Зато твое разрумянившееся лицо, закусанную нижнюю губу, горящие красным уши, когда ты спускал мне в рот, я запомню до конца жизни. В тот день я унес с собой частичку тебя, Симон. «Тебе пора», — кокетливо улыбнулся ты после того, как я вылизал тебя дочиста, и даже помог мне одеться. Ты просто чудо. Ты сказал «до скорого». Не «до свидания». Я был окрылен: это значило, что мы еще обязательно увидимся. Я бы пригласил тебя куда-нибудь в ресторан. Или на прогулку в парк, да даже в ботанический сад, мы бы разглядывали кусты камелий, как раз цветущие по весне, а потом долго целовались бы под платанами. Я бы прижал тебя к широкому пестрому стволу и шептал бы, как ты прекрасен в лучах майского солнца. Я не держу на тебя зла. Я не могу обижаться. Ты даришь свой свет сотням зрителей — кто я такой, чтобы упрекать тебя за это? Ведь я один из твоей армии. И я прекрасно понимаю, что тебе нужна маска. Читал твое интервью в «Пари Матч»: я и не думал раньше, что мы так похожи с тобой — меня тоже в детстве поколачивал отец, я так тебя понимаю, Симон. И все же, не стоило тебе садиться в ту машину. Зачем ты вообще в нее сел? До твоего дома всего-то две с половиной тысячи шагов. А потом я понял, зачем. Вы поехали совсем в другую сторону. И эту машину я узнал, но не сразу. Она частенько была припаркована где-то поблизости в дни твоих концертов. Я как чувствовал, что ее владелец — плохой человек. Какой-то там страховщик? Действительно ли он смог по достоинству оценить твои таланты, Симон? Мне было больно. Очень. Но еще сильнее я переживал за тебя, ведь ты не можешь знать всего одновременно. Софиты слепят, а я как раз смог увидеть все со стороны. Он обманывал тебя, Симон. Этот кретин развлекался с тобой, пока его дорогая супруга и дети ходили по магазинам или уезжали из города, он мотался к тебе. Он обманщик. Я больше, чем уверен, что и дела свои этот Поль ведет примерно так же. Знаешь, его семья тоже не достойна такого папаши. Им всем будет лучше без него. И тебе. Ты должен сиять, мон шер, а я буду защищать тебя, сделаю так, чтобы никто больше не мог украсть твой свет. Я всегда буду с тобой.

Люблю, Ж.

*** Комиссар перечитывал письмо уже второй раз, а Симон терял терпение, нервно покачивая ногой. Наконец комиссар отложил бумагу и попытался заглянуть Симону в глаза, хотя их прятали затемненные стекла солнцезащитных очков. Симон прорыдал всю ночь, когда получил печальные новости о трагической смерти Поля. Не выдержав пары дней молчания, он позвонил ему и наткнулся на сбивчивые женские всхлипы — это была Люси, жена Поля. Симону она даже немного нравилась, но, конечно, никто не знал о них с Полем, и Люси очень вежливо пригласила его на кофе, хотя похороны уже прошли. Симон был разбит. Да, у них с Полем не все было гладко, они ссорились, тот не хотел уходить от жены, аргументируя слишком малым возрастом своего младшего сына, и в отместку Симон иногда позволял себе лишнего. Так он чувствовал себя лучше, но ненадолго. Письмо пришло этим же вечером, и, еле пережив бессонную ночь, он поехал в участок. — Значит, вы заявляете, что знакомы с человеком, которого мы могли бы подозревать в смерти Поля Бенье, признанной несчастным случаем, и у вас даже была интимная связь? Комиссар потер переносицу и скрестил руки на груди. — Он следил за мной, месье Крессон. Следил за Полем, за его семьей, разве это не улика? — Если только все, о чем говорится в письме, правда, и вы можете это подтвердить. Может, он ваш фанат? Мы могли бы выписать судебный запрет, но пока недостаточно оснований. Симон замялся. Он смутно помнил тот вечер. Его двадцать четвертый день рождения, Поль обещал ему великолепный подарок. Симон подумал, что он объявит о своем решении уйти от Люси. Но Поль позвонил за десять минут до начала концерта и сказал, что задержится — ему надо было отвезти жену куда-то. Симон был вне себя от злости. И под горячую руку ему попался этот парень, как преданный пес смотревший на него с первого ряда. Идеальная игрушка и мальчик для битья. С той лишь разницей, что Симону нравилось чувствовать это превосходство, всевластие, видеть почти щенячий восторг в их глазах. Поль тоже был таким, когда они только познакомились. А теперь его нет. А теперь эта серая моль бродит где-то и шлет ему пугающие письма. И еще эти цветы… Когда Симон прочел послание и понял, от кого они, выкинул горшки прямо из окон. — У нас была связь. Всего лишь раз. — Вы можете назвать его имя? — Я не помню. Я не спрашивал. — Очень жаль, — полицейский покачал головой, будто Симон в чем-то провинился. Будто в Париже спать с незнакомцами — такое же преступление, как убивать людей в их собственных домах. — Мы заберем это, снимем отпечатки. Хотя на теле погибшего не было улик. Вам нужно будет составить фоторобот и дать показания. Любую деталь, что сможете вспомнить. — Сделаю все, что смогу, — вздохнул Симон, поднимаясь со стула. — Я провожу вас к детективу Лазару, месье. Он задаст вам несколько вопросов и пригласит художника для составления фоторобота. Думаю, вам необходимо на некоторое время прекратить творческую деятельность. — Мне грозит опасность? Комиссар успокаивающе похлопал Симона по спине, стараясь придать своему голосу тон как можно более непринужденный, но Симон все же уловил нотки фальши. — Не волнуйтесь, мы примем все необходимые меры, если это потребуется. Симон вернулся в свою квартиру только к вечеру. В полиции ему порекомендовали переехать куда-то на время, но никаких мер, пока не готовы результаты экспертизы, принимать не стали — угроз в письме не содержалось. Жалобу на преследования, которые еще требовалось доказать, признали безосновательной. А еще запросили алиби самого Симона в день кончины Поля, когда стало известно о его связи с погибшим. Очередной концерт с полной посадкой зрителей был железным алиби. Симон, несмотря на усталость и глубокое чувство утраты, съедающее изнутри, решил не тратить время, собрать вещи и сейчас же выехать к сестре в Шартр. Если его еще вызовут в участок, вернется часа за полтора. Он не стал даже складывать косметику и наряды, лишь зашел в ванную, чтобы забрать несколько кремов, и застыл в ужасе. На зеркале алели буквы «мон шер», а весь пол был усыпан красными лепестками. — Ты кое-что забыл, Симон, — прозвучал смутно знакомый голос из душевой. — Я принес тебе, вот. Твой любимый оттенок номер триста пятьдесят семь. Это был он. Тот парень, с которым они перепихнулись в гримерке. Симон узнал его и мгновенно, как в ускоренной кинопленке, кадрами, вспомнил все случаи, когда видел его: милым консультантом в «Сефора», зрителем на своих концертах, на парковке вечером и даже в кофейне возле дома. Серый, бледный, взъерошенный. Он стоял на кафельном полу за шторой прямо в одежде и ботинках, прислонившись к стене. Обычное невыразительное лицо типичного парижанина. Симон бы его даже и не запомнил, если бы не рот. Если бы не его алые, как кровь и камелии, губы, расплывшиеся в безумной улыбке.