Юность

Проигрыватель жил в чемоданчике у бабушки в комнате. Он носил бодрое название "Юность" и, несмотря на явно почтенный возраст, смотрелся задорно со своим темно-зеленым, как листва на закате, динамиком и кругом, так и ждавшим, когда же на него положат черный певучий виниловый диск. Казалось, что там, за прорезями-окошками динамика, живет музыка, светлая, будто искры птичьих голосов под кудрями летних берез. Тем странее было его неизменное молчание: проигрыватель давно сломался. - Он мой старый друг, - говорила она. - Друзей не выбрасывают. *** Позже моими стараниями в ее комнате поселился новый друг: круглый, как кастрюлька, светло-голубой проигрыватель компакт-дисков, а также коробка с CD. На их конвертах красовались разные надписи: "Муслим Магомаев", "Анна Герман", "Колокольный звон", "Голоса птиц", "Песни победы"... Я приносила их один за другим, коробка постепенно заполнялась, а ее по-прежнему удивляло и то, что в проигрывателе нет иголки звукоснимателя, и то, как много песен умещается на маленьком серебристом кругляше. Комната заполнялась то золотыми искрами благовеста, то алыми звонами малиновки, то окрашенным глубокой, темно-синей, как слива, печалью романсом на стихи Лермонтова. Развешанные по стенам изображения пейзажей Моне - парусники, мостик в саду, майская гавань в цвету - горели окнами в другой мир и иную страну, а она говорила: - Ты продлеваешь мне жизнь. Тем временем мы с ее новым другом сидели напротив дивана и дружно напевали - я еле слышным бормотанием, а он - мощным голосом Магомаева: "Огромное небо, одно на двоих". *** Однажды, когда я в очередной раз стояла у любимого фонтана "Дружба народов" на ВДНХ, созерцая застывших в ветре золотых девушек под текучими бусами струй и слушая искристый смех детей, до меня дошло, почему же мне так нравится это место. Это было и ее любимое место тоже. ...Девы в золоте - как в огне: Ты под ними стояла - тоже, В другом дне - и в другой стране... Но понадобилась нежно раздирающая сердце мелодия песни "Луч солнца золотого...", неспешно залившая из динамиков весь парк на закате того июньского дня, чтобы я наконец связала одно с другим. *** Один диск ее особенно трогал. Это был джазовый альбом скрипача Стефана Граппелли, записанный в 60-е во Франции. Но это не мешало ей слышать в его игре что-то родное, пахнущее воронежской молодой травой под ласковым солнцем, и воскрешающее в памяти довоенное детство. Папа у нее был скрипачом и успел привить ей любовь к музыке. А вот конца войны увидеть не успел. Той самой, во время которой наш город был разрушен почти до основания. *** - Бомбят, страшно, умирать не хочется, сидишь в убежище, уши руками зажмешь и Иисусову молитву повторяешь. Я тогда больше никаких на память не знала. Теперь и я знаю эту молитву благодаря "Валааму" Ивана Шмелева, а тогда пропустила мимо ушей. Запомнить ее легко, гораздо труднее уговорить свою память перестать воспроизводить пять нехитрых слов голосом насмерть перепуганной восьмилетней девочки: "Господи Иисусе Христе, помилуй мя". *** Твои уши терзали взрывы В сорок первом, от крови красном, - И с тех пор тихий день, как диво, Ты встречаешь со взором ясным; В стороне от толпы сварливой,  Суетливее - год от года, - Стать бы мудро, как ты, счастливой Под младенчески-мирным сводом. *** - Какие у тебя стихи глубокие. - Глубокомысленно перелистывает рукописную книжку, вглядывается в мой, для разнообразия, не слишком корявый почерк. Подписывает на обложке своим, каллиграфическим: "Олины стихи". Почерком бывшей отличницы - и учительницы. Скромно молчу. Ковыряю вилкой наш любимый чизкейк с клубникой. - Только очень одинокие и грустные. *** Только теперь мне понятно, какой одинокой себя чувствовала она сама. Потому и видела в моих виршах что-то свое. Потому и вешала на стену портреты родителей, сестры, мужа, подруги - и свой, комментируя: "Одна я там осталась живая". Потому и радовалась каждому новому диску. А что началось, когда я принесла ей ДВД-плейер и целую коллекцию фильмов... *** Звонок в одиннадцать вечера. Спрашивает серьезнейшим тоном как о чем-то, касающемся жизни и смерти: - Олечка, так Митька в итоге сбежал в Америку или нет? Ошеломленная пауза. "Братьев Карамазовых" я ей принесла только сегодня утром. - Ты что, все двенадцать серий залпом посмотрела? - Утвердительное "угу". - А никто не знает, сбежал он или нет. Достоевский не успел роман дописать, умер. Но давай будем думать, что сбежал. Вместе с Грушей. Кто вообще смотрит двенадцать серий подряд? - снова подумала я. Тот, кому очень одиноко, - отвечает мне теперь моя повзрослевшая душа. *** Один фильм она любила особенно сильно: "Мост Ватерлоо". Как-то раз я попыталась посмотреть его вместе с ней, но не дотерпела и до середины. Казалось, что все там как-то слишком: слишком положительные герои, слишком романтический сюжет, слишком бравурная музыка... Лет пять спустя пересмотрела еще раз. Кажется, теперь мне ясно, что видела в нем она: историю искренней дружбы, самоотверженной любви, историю о людях, которые понимали, что такое честь и верность... И которой не нужны были цвета и спецэффекты: актеры играли - душами и глазами. "Я не мог заснуть и пошел гулять по саду, рассказывая о своем счастье звездам". Я не могу заснуть и пишу эту историю, чтобы о тебе узнал хоть кто-нибудь, кроме меня. *** Между двумя берегами воронежского водохранилища стоит дамба. Мы часто гуляли там, по тихой аллее, между двумя неоглядными зеркалами воды, а огромные дубы стелили нам под ноги свои тени, сбрызнутые капельками солнца. - Этим деревьям, наверное, столько же лет, сколько мне. Как-то раз мы увидели у берега рухнувшее после вчерашнего сильного ветра дерево. Она беспомощно посмотрела на него, как на почившего друга. Этот дуб облакам рос навстречу, Запеленутый юной листвой. И до них - все равно, что далече! - Ты хотела достать головой. Надо мной то же древнее небо - То, что знало тебя молодой... Ах, пораньше прийти сюда мне бы. Чтобы дольше пробыть тут - с тобой. Через два года после ее смерти почти все деревья - ее ровесники - вырубили, и теперь там, на облысевшем искусственном острове, отныне закованном в бетон, - центр гребли и спортивный кластер. *** На фотографии она почти подросток. Завитки русых волос на пушистой, как цветок, голове, шея хрупким стебельком выглядывает из белого воротничка, на скромное платье как будто ветер стряхнул кленовые "вертолетики". Ясный взгляд пытливо выглядывает будущее, и не замутняет его ни вопиющая бедность, ни война за плечами. И не видно пока в этом будущем ни трудной жизни по военным городкам, ни одиночества в старости, ни нелепой неожиданной гибели, ни... Мгновение юности, пойманное фотоаппаратом и запечатленное на пленку, чтобы теплым янтарным отблеском отражаться теперь в моих глазах. *** - А знаешь, я совсем не чувствую себя старой. Мне кажется, что моей душе лет двадцать восемь... Моей душе на момент того разговора было от силы лет девятнадцать. Теперь мы, кажется, почти ровесники. С опозданием на целый круглоземельный океан времени, на вечную поспешность земной жизни и весь мой юный эгоцентризм, и все же... "души начинают видеть". Костры тюльпанов, неба заводь И цвета яблонь нежный снег, Соборов пламенные главы, Веков смиряющие бег, Зеленый сок, что солнцем брызжет На камни теплых мостовых, - Я знаю: все, что я увижу, Мне нужно видеть за двоих.