Капля в море

Гэвин сидит на скамейке на набережной, и мёртвые рыбы выбрасываются на мостовую к его ногам. Точнее, выбрасываются-то они еще живыми. Подолгу лежат, хлопая жабрами и беспомощно разевая рты, будто пытаясь дышать густым туманом, затопившим остров — но все равно, конечно, умирают. Куда им деваться. Гэвин сидит на скамейке и кашляет кровью в кулак — почему? Потому, что он умирает тоже — как тут не умирать. Под его ногами туманом захлебываются рыбы. Стоит тишина. Остров, наверное, тоже почти умер — еле хлопает жабрами. Гэвин смотрит куда-то навстречу морю; сквозь туман оно едва проглядывается, как что-то большое и серое, тяжело ворочается, перекатывается и шумно вздыхает — шумит влажный выдох моря, обвернувшегося вокруг города кольцом, и Гэвин немигающим взглядом смотрит за тем, как с каждой волной поднимаются-опускаются его пенистые бока. Он знает теперь, что океан полон тварей, и сам океан — тварь, просто очень большая и достаточно хитрая, чтобы лежать в засаде. Ждать, притворяться мирными водами, качать на руках корабли. А потом — клац! Сожрет и не подавится — как в воду канешь. Надо же. Гэвин всю жизнь прожил на этом острове, но до последнего не чувствовал его взгляда. Море гигантское, хищное, хитрое и коварное, оно играет людьми, оно даёт и забирает, оно... Ричард лениво отставляет ногу в сторону и пробивает рыбе голову каблуком, с влажным хрустом костей и глубоким блеском в глазах. Ричард сидит рядом, на той же скамейке, и сквозь шумное дыхание моря пробивается «кап-кап-кап» чёрной жидкости, стекающей с его рук. Гэвин на него не смотрит — он за морем следит, бессмысленно положив руку на кобуру табельного, будто на дежурстве. Гэвин — шериф маленького городка на маленьком островке маленького штата — у него об этом звёздочка есть, изъеденная морской солью, но есть, тяжело болтается на ремне. Он хороший шериф — он старался делать правильные вещи, когда хотел, нужные вещи, когда было нужно. Сопереживал кому-то, помогал когда-то, защищал и ловил, как мог. Первое-то убийство он раскрыл. Он ведь с детства хотел стать китобоем, как все мальчишки в городе — загарпунить кита, выловить спрута, морского змея за хвост поймать, — и представлял, болтая ногами в воде с мостков, как соседский мальчик будет стоять на берегу, пока он, Гэвин, будет сражаться с чудовищами в Бездне морской, а потом- а потом приплывет обратно, с трофеями и привязанным к мачте кракеном, и все жители будут хлопать и смеяться, а тот прижмет руки к груди и скажет…что-то скажет, но с придыханием, с восхищением, и… И в груди становилось почему-то тепло, и он рассеянно улыбался закатному солнцу, а ласковые волны ободряюще трепали его по ногам, и море снисходительно изучало его снизу вверх. Тридцатилетний Гэвин сидит на скамейке на набережной, и теперь уже он на море смотрит — молча. Мимо, едва прорезаясь в тумане, скользит стайка чёрных силуэтов; Гэвин отказывается за ними следить, так что видит только когда они пересекают его неподвижный взгляд на море, и тогда он моргает, но не приглядывается. И без того…пять существ, все покрыты липким черным, все вязко чавкают конечностями о мостовую, все низко припадают мордами к земле, изредка слизывают с мостовой рыбьи кишки, чёрными склизкими языками, оставляя чёрную слюну, черные, черные… И без того…движения плавные, акульи, кожа без перерыва источает новую жидкость взамен той, что остаётся лужицей после каждого шага, даже зубы черные, черные… И без того…он узнает их всех. Так, как тварь с нарывами на коже, на лапу припадала только хромая дворняжка, которую они прикормили в полицейском участке. Так, как тварь с разрубленной надвое спиной, из которой торчат позвонки, дергала ушами только соседская кошка, когда хозяйка звала ее ужинать. Так, как тварь с вырванной челюстью, улыбалась только кондитерша из булочной на углу. Твари замирают на секунду, чтобы учтиво припасть к земле мордами еще ниже; Ричард отсылает их дальше властным кивком и снова пальцами ноги вскрывает ближайшую рыбу. Гэвин думает, что хочет кричать, но это вряд ли. Плакать, смеяться, блевать до язв в желудке. Он молчит. Ближе к юности Гэвин узнал, что в море не водятся огромные змеи, и кракены, и даже завалящий водный дракон не попадется на крюк. Зато соседского мальчика зовут Ричард, и впечатлить его очень непросто — нужно быть умным, как герои детективов, которые он читает взахлёб, как комиссары и агенты и кто угодно еще — никаких китобоев, сказал он и сморщил нос. Потом Гэвин вытянулся раньше всех в классе и сутулился непривычно, потом умерла его мать, потом фургончик с мороженым перекрасили в синий, потом смыло восточный квартал, потом в море зацвели синие водоросли, потом красные, потом… Соседский мальчик стал соседским парнем, уверенным и невыносимо броским, и когда он впервые подвел глаза блестящими чёрными линиями, Гэвин едва не задохнулся и сказал опекунам, что очень-очень хочет пойти в комиссары, или агенты, или кого угодно еще. И никаких китобоев. Соседский Ричард сидел на берегу моря и плел верёвки из водорослей, и немигающе глядел за морской горизонт; Гэвин смотрел на него, спрятавшись за углом, а море смотрело на Гэвина, ничуть не скрываясь, и насмешливо шелестело штилевой волной. Тридцатилетний Гэвин сидит на скамейке на набережной города, затопленного туманом, и вокруг него множество трупов, он знает, просто в тумане не видно дальше своей руки. Все улицы усыпаны телами чаек, голубей, кошек и собак, людей, крыс, даже ссохшихся пауков — кучки падали, экосистема ни к черту. Может, и хорошо, что туман. Море все еще на него смотрит, со всех сторон. Море бьется изнутри о зрачки того, кто сидит рядом. — А меня-то когда? — спрашивает он, еле размыкая челюсти, и Ричард задумчиво проводит черным языком по губам. — Не торопись, Гэвин, — отвечает он наконец и успокаивающе треплет его по плечу. — Я еще не голоден. И улыбается во все зубы — из-за аккуратных клыков подтекает что-то черное и тягуче стекает по губам. Гэвин думает, что у него и правда аккуратные клыки, идеальной формы и блестящие в лунном свете, и длинные многосуставные пальцы, как паучьи лапки — об остальном он подумал достаточно еще когда увидел его в морге. У него всегда были аккуратные клычки, правда, раньше вполне человеческие; его черные волосы всегда лежали ровными волнами, его кожа даже под солнцем была светлой как морская пена, он ходил легче полета чайки, и он, как оказалось, хотел не влюбиться в героя романа, а стать им сам — и агент из него вышел точь-в-точь как с истертых страниц. Беглый супруг из него тоже вышел прекрасный — исчез без следа. Роль трупа агента он тоже выполняет выше всяких похвал. Гэвин был шерифом на острове, где ничего не происходило, — а потом вернулся его давно исчезнувший муж, а потом вернулся еще раз. В первый раз он приехал из столицы как ревизор местных нефтяных вышек, а во второй волны вынесли к берегу его изломанное тело. Гэвин его любил. Даже когда сел на песок возле мёртвого тела с переломанными костями, заляпанного чем-то черным, что текло из его рта, носа и глаз — сел на песок, провёл рукой по его лицу, поразился тому, как светлая радужка электрическим синим проступала сквозь черноту. Взял его за руку, сжал сбитые пальцы. Шуганул криминалистов. Понял, что любил. Поцеловал костяшки. Ричард был красив даже тогда — бессмертной красотой, известной только мертвым, изломанный падением с высоты и штормовыми волнами, весь расписанный кровоподтеками и трупными пятнами, весь истекающий черным, черным, густым и вязким, глаза будто неумело подведенные… Эти глаза месяцем ранее холодно оценили Гэвина издалека и моргнули, как от удара, зрачки быстро скользнули в сторону; но на пляже, когда Гэвин держал его на коленях, трясущейся рукой оттирая песок с его щеки, этот остановившийся взгляд уже не мог никуда деться. Гэвин сидел на песке, как завороженный гладил его по щеке, стирая кровь, тьму и песок, а море смотрело ему в спину и шумело, гордое своей добычей. А сейчас — сейчас! Он сидит, изогнув спину как горгульи над собором, и хищно поводит головой в тумане — и он красив бессмертной красотой, известной только мертвым! , — а кожа снова белая, словно морская пена в шторм, и по его лицу стекают вязкие дорожки. По щекам, по губам, вниз по шее, за ворот погребальной рубашки, густые и непроглядно черные. — Мы уходим в океан, — говорит Ричард, вкрадчиво щуря свои все такие же электрические глаза, — которыми море смотрит, — и его голос бархатнее его же перчаток, — которыми в гробу скрывали его раздробленные пальцы. — Питаться мёртвыми. Я надеялся, что ты поймёшь. Гэвин медленно кивает. Возможно, его судьба решилась еще тогда, на пляже, но ему так не кажется — скорее, в морге, все он натворил в морге. Когда, не обратив внимания на встревоженные взгляды коллег, пошел за результатами вскрытия сам, и когда завороженно стоял у каталки и гладил ледяную руку самыми кончиками пальцев? Когда вспоминал, на каком из них раньше было его обручальное кольцо — свое он так и не снял? (Эксперты скажут, что кольцо у него нашлось в кармане — блестящее, будто полированное. Да только ничуть Гэвину не знакомое — белое золото, не серебро) Или, может, когда слушал вердикт. Когда понял, что это за черная жидкость была. Когда аккуратно стер каплю с бескровных губ. («Не знаю, что ты будешь с этим делать, но его напоили нефтью. Лёгкие фракции, бензиновые, самая дрянь. Видишь синяки на челюсти? Зубы разжимали. Еще повезло, что пищевод и желудок первыми растворились, и не смотри на меня так — лучше посмотри вот на этот бикфордов шнур на языке. Лучше так сразу умереть, чем еще и сгореть изнутри, не думаешь?») Все было бы как всегда, наверное, если бы Гэвин смог принять это как адекватный человек — и не стал бы бережно откидывать непослушные волосы с бледного лба, просоленные до жёсткой корки, и не стал бы оттягивать вниз медицинскую простынку, проследив пальцем пышные цветы кровоизлияний под его кожей, и вот уж, когда врач отошёл, не стал бы оставлять последний мягкий поцелуй на мёртвых чёрных губах. Бензином пахло как от машины перед взрывом. Похороны были скоро. — Ты бы предпочёл, чтобы тебя все-таки успели поджечь? — с каким-то извращенным любопытством спрашивает Гэвин, все так же неотрывно следя за морем, и слышит низкий смешок. — Нет, я прочувствовал достаточно. Ричард был самым красивым на своих похоронах. Бархатная рубашка, завившиеся от воды локоны, выступающие скулы, остро выделенные синяками, одухотворенное смертью лицо — точно мученик со средневековых картин, или вампир с них же. Гэвин мог бы влюбиться в него заново, но был слишком занят, кидая землю на его могилу — а перед глазами стояла размытая фигура соседского мальчика, сидящего на пирсе, плетущего верёвки из водорослей, с такой жадностью смотрящего за горизонт; зыбкую фигуру смывает волной, растворяет туманом, как морской мираж над водой, стоит только закрыть крышку гроба. Кто придумал устраивать кладбище на берегу? Длиннее всех речь была у моря — шелестело, не затыкаясь. Может, это было чистосердечное, или показания свидетеля. Расследовать было по сути нечего — все было достаточно очевидно, напоказ и открыто, как предупреждение, и город застыл в зыбкой опаске и к нефтяным хозяевам никто и близко не подходил — а Гэвин вечерами сидел на крыльце, чистил ружье и слушал море, пока ночь на небосклон втекала чёрными каплями, пока вода становилась чёрной до самого горизонта, пока под луной густые темные волны карабкались вверх по волнорезам. Он знал, кого перестрелять — шериф же. У него ничего не было, кроме потрепанных книг о комиссарах, агентах и ком угодно еще, и ружья, и мертвого мужа в кладбищенском песке. Он знал, как и кого расстрелять, и как упереть ружье в свой висок, и как нажать на курок. Но потом первый раз случилась туманная ночь. — Одолжишь зажигалку? — спрашивает Гэвин, вытаскивая из кармана пачку сигарет, и в ответ слышит ядовитый смешок и спокойное: — Издеваешься. Да и сигареты у тебя отсырели. Он смотрит вниз и чертыхается себе под нос — от тумана даже разъехалась в стороны пачка. Ричард довольно фыркает. Туманная ночь случилась, первая, вторая, десятая — а наутро хоть один дом оказывался пустым, а потом два, а потом десяток, а потом сотнями за ночь начали исчезать в никуда случайные люди, и туман даже днем стелился под ногами, а ночью в нем стали скользить, никого не боясь, плавные тени. От тех, кто пытался сбежать, оставались только чернильные пятна на берегу. Ричард пришел, когда осталась лишь пара сотен живых людей. Он прошел по набережной от самого океана, походкой ровной и хищной, как царь на новых владениях, и за ним тянулся черный след и запах шторма — а чуть поодаль такой же хищной походкой бежали на четвереньках бывшие жители, бывшие звери, бывшие дети и бывшие люди, черные с головы до ног и с чёрной слюной, стекающей с распахнутых ртов. Тени разбежались по острову, стая акул в приливных волнах тумана; море покровительственно вздымало высокие волны там, где Ричард касался перил набережной, и стирало его следы — вода устилала дорогу перед ним, вода застыла в его волосах тысячей мелких брызг, танцуя с каплями нефти на каждое движение его головы, будто перетекают капельки ртути, будто застыла роса. Гэвин не видел ничего красивее — эта красота известна только мертвым, да мальчику из соседнего дома. Гэвин помахал ему рукой со своего крыльца, пустил пулю в лоб своей собаке и легким шагом ушел на набережную. Ричард — тварь, возникающая из тумана, стайный хищник без человеческой души, черная тень — чернильное пятно в сумерках, его контур из молочного приморского тумана проступает по частям: сначала только движения, текучие черные мазки. Ричард — его старый друг, его бывший муж, его первая любовь, его самая несбыточная мечта, утекшая словно нефть сквозь пальцы. Ричард — мертвое тело, прибитое волнами к берегу на третий день, пропитанное бензиновым ядом, которым побрезговали даже рыбы и крабы, изломанное, с бескостными руками тряпичной куклы. Ричард — его смерть. Гэвин сидит на скамейке на набережной, смотрит на него краем глаза и думает совсем не о смерти. — Что это было за кольцо? У тебя в кармане? Ричард бросает на него взгляд искоса и отвечает, прямо и без затей: — Новое обручальное. Я женат. А потом добавляет со странным смешком, масляно булькнувшим в глотке: — А наше с тобой я на цепочке носил, да сорвали, пока тащили. Гэвин смотрит на него наконец прямо и кивает своим мыслям; вряд ли на острове остался кто-то еще живой, мертвенно тихо, последний выстрел отгремел с полчаса назад — может, где-то в мире даже уже взошло солнце и начался новый день. Море, совсем рядом, смотрит на конец их жизни так же внимательно, как смотрело на ее начало — и если Гэвин нагнется ближе, в воде увидит мальчика, который искал кракенов и китов, а потерял куда больше, чем нашел. А теперь ему под ноги бросаются морские змеи, сразу умирать. — Убей ты меня наконец, — устало говорит он, откидываясь на спинку скамейки, и закрывает глаза — потому что ему надоел туман, и скользящие вокруг тени, и запах мертвечины, и трупы на всех дорогах- Но в ответ чувствует, как мёртвые черные губы оставляют последний мягкий поцелуй на его губах, и как снисходительно шелестит вода — и как под руки ластится удушливый белый туман.