Icarus

В далёком беззаботном детстве одна старушка рассказала Эду легенду об Икаре — мальчике с восковыми крыльями, которые ему соорудил отец, чтобы перелететь море. Старушка говорила, что Икар, ослеплённый восторгом первого полёта и красотой, раскрывшейся перед его взором с высоты, поднялся в небе так высоко, так близко к Солнцу, что оно своими горячими лучами расплавило воск, а мальчик камнем упал вниз и утонул в морских волнах. Тогда маленький Эд не понимал, как можно в забытьи не заметить очевидной опасности, как можно целиком и полностью отдаться пьянящим чувствам. Но он и представить не мог того чувства свободы, что испытал парящий над землёй Икар, свободы от всех долгов и обещаний, свободы, затмевающей разум и выбивающей воздух из лёгких. Когда повзрослевший Эд сжимал в объятьях Ала, только вышедшего из Врат, исхудавшего, слабого, но живого, его окатило оглушительным жаром солнечных лучей, бьющих сквозь кожу куда-то под рёбра. Братишка сиял, горел, обжигал усталым, но счастливым взглядом. Взглядом сжигал восковые крепления самоконтроля, сдерживающего непонятные, неправильные чувства даже от самого Эда, пообещавшего себе разобраться со всем этим, когда вернёт брату тело. Альфонс восстанавливался, а Эдвард не знал, что делать с новообретённой свободой от обязательств перед братом и самим собой, перед страной и её жителями, перед друзьями и приятелями из армии. Она, свобода, кружила голову сильнее, чем пиво в баре Ризенбурга, куда ставший нелюдимым Эд наведывался вечерами в попытках под стаканчик-другой понять себя и собственную любовь, бушующую в его мыслях гигантскими волнами, стирающую всё остальное. Она настолько многогранна, что невозможно соотнести с любыми известным человечеству определением: Ал был для него и младшим братом, и лучшим другом, и верным соратником — он был всем, даже тем, чей образ вызывает дрожь, сладкую боль у сердца и заставляет низ живота скручиваться тугим узлом от желания. Не тела даже, не тела желалось, а личности, души того, кто был для Эда всем миром. И от этого становилось особенно горько. Он сидел и вспоминал все яркие моменты их жизни, анализировал в попытках найти смысл во внезапно затопивших его чувствах. О том, как взял на себя ответственность заботы о младшем брате, став надёжной опорой, о тяжёлом обучении у Изуми, об обещании во что бы то ни стало вернуть Алу тело после роковой ошибки, которую Эд считает исключительно своей. Вся его жизнь ограничивалась одним только Альфонсом и, если честно, он был только рад. Когда-то маленький Альфонс дрался со старшим братом за право жениться на Уинри под смех мамы и бабушки Пинако. В тот раз Эд сильнее всего хотел победить, но не из-за Уинри. Она ему, конечно, нравилась и была самой замечательной, насколько вообще могут быть замечательным девчонки, но жениться на ней он не хотел. И не хотел, чтобы Ал женился. На ком угодно. Одна только мысль о том, что в их жизнь, которую Эд считал одной на двоих, ворвётся кто-то третий, вызывала тошноту. А ведь на какое-то время Эду удалось внушить себе симпатию к Уинри, он даже пытался ухаживать за ней по-своему, по-мальчишески. Вот только с подростковыми мокрыми снами не пришли ни её образы, ни образы других женщин. Зато по пробуждении в поту и благоговейном ужасе отчётливо помнился голос Альфонса, щекочущий горячим дыханием у уха и вниз по шее, шепчущий жаркие пошлости, мысли о которых заставляли покрыться красными пятнами. Заботливый Ал тогда спрашивал, всё ли в порядке, не заболел ли, а Эд не мог ничего ответить, только в смущении пытался спрятать взгляд и чувствовал себя по-настоящему выброшенной на сушу рыбой: дышать было попросту нечем. А сны периодически возвращались и не пугали бы так сильно, снись просто мужчины, но извращённое подсознание всегда рисовало образ брата. Допивший очередную пинту пива и изрядно захмелевший Эд хмыкнул: не стоило тогда ожидать, что сны — лишь грязная подростковая фантазия, разыгравшаяся на фоне бушующих гормонов. И если на то, чтобы понять свои чувства у него ушло почти два года, то чтобы смириться с ними, уйдёт, кажется, вся оставшаяся жизнь, которую придётся провести, отдалившись от самого родного и любимого человека. Надежды на то, что его неправильные чувства окажутся взаимными, не было никакой. Пусть братья такие похожие внешне, они остаются чертовски разными по своей сути: нежный, правильный и бесконечно добрый ко всему живому Альфонс и резкий, прямолинейный, кажущийся до зубовного скрежета принципиальным Эдвард, который, однако, ради брата плюнул бы на свои убеждения и перешёл бы любые границы. Эд ради Ала сделает всё, вот буквально всё: умрёт, убьёт кого угодно, как угодно и где угодно. Он, не моргнув и глазом, воспользовался бы Философским Камнем, он бы собственноручно его создал. И не сделал этого только потому, что Ал. Он бы не простил. Ни старшего брата, ни себя. Хоть он в детстве и таскался хвостиком за Эдвардом и их привязанность друг к другу была невероятно сильной, практически нерушимой, Альфонс всегда думает своей головой и даже обожаемому старшему брату не простит низких поступков и извращённых чувств. Эд был в этом уверен. Он отдал бы Истине все свои чувства вместе с сердцем, просто так, за даром, только бы это означало, что он перестанет сходить с ума и искать утешение в никотине и на дне стакана. Только бы это значило, что он никогда не увидит разочарования и презрения в золотых, как маленькие солнышки глазах любимого братишки. Альфонс был для Эдварда Солнцем, когда сам он был Икаром, летящим на восковых крыльях греховной любви. И чтобы не упасть вниз, чтобы не задохнутся в волнах неприятия и ненависти, чтобы не сгореть дотла в лучах своего Солнца, Эд решил буквально сбежать на запад ранним утренним поездом, никого не предупредив, не оставив и записки, прихватив с собой только небольшой чемодан и новую фотографию, где всё ещё слишком худой Ал улыбается, а Эд смотрит на него как зачарованный. Братишка справится, его проводят Уинри с бабулей, с ним будут Джерсо и Зампано, а в Ксинге его встретит по уши влюблённая Мэй. Эта мысль неприятна, но ради счастья брата и её можно проглотить, а если когда-нибудь Ал поселится в Ризенбурге с женой и кучей карапузов, то Эд приедет от чистого сердца, совершенно искренне поздравить его и, не задержавшись на чай, навсегда покинет родной город. Чтобы не сгореть, чтобы не захлебнуться в своих чувствах, Эдвард просто уйдёт от брата так далеко, где никак не сможет до него дотянуться. Отсутствие писем и других весточек Ал простит. К тому же он будет думать об исследованиях, о незнакомых странах, о миленькой черноглазой девочке, но никак не о старшем брате. А Эд как-нибудь переживёт.

***

На западе всё совсем иначе и одновременно совершенно идентично. Разнообразные декорации в виде архитектуры, языков, костюмов и внешности людей, и везде одинаковые сами люди со своими проблемами и радостями, мечтами и стремлениями. С такой разной, но абсолютно прекрасной любовью. Но какой бы она ни была, ни разу за все годы Эдвард не встретил любовь, похожую на свою, больную и испорченную. Это лишний раз убеждало в собственной омерзительности и, если бы хватило сил, Эд сам бы себя сжёг за все грехи. Ну или попросил бы Мустанга, сидящего рядом и потягивающего джин. Сколько он путешествовал? Пять лет? Судя по мустанговскому календарю и ежегодным поздравительным открыткам в честь дня рождения — именно столько. Пять долгих лет он скитался чёрте где, пытаясь утопиться в новых знаниях и впечатлениях, лишь бы не думать о брате, образ которого, казалось, навсегда отпечатался на внутренней стороне век: закроешь глаза — и снова пропал в водовороте чувств, нисколечко не притупившемся за годы. Домой тянуло неимоверно, но вернуться в Ризенбург Эд не мог, поэтому пару раз в год доезжал до Централа, отдавал свои исследования в библиотеку и шёл прямиком к офису уже генерала Мустанга, откуда они вдвоём перекочёвывали в ближайший бар. Не то, чтобы Эд хотел стать собутыльниками с бывшим начальством и, чего уж скрывать, добрым приятелем, но на большее их обоих просто не хватало. Рой погряз в работе и политике до самой макушки и ничем не напоминал бессовестно отлынивающего от работы лентяя, каким он запомнился, даже повзрослел как-то, хотя это смешно звучит в его тридцать семь. Удивительно, как он вообще находил время на то, чтобы пить с Элриком, разве что на самом деле скучал. Эд иногда даже подумывал переспать с Мустангом, чтобы клин клином и просто для галочки, но вовремя вспоминал, что предыдущие попытки «клин клином», которых за прошедшие годы собралось достаточно, не оканчивались ничем, кроме разочарования и волны ненависти к себе. Ну, а кому понравится, что и без того не самый желанный партнёр, с автобронёй вместо ноги, либо лежит бревном, либо называет любовника неким «Альфонсом»? А терять давнего товарища и собутыльника в одном лице не хочется, тем более в таком подавленном состоянии едва ли кто-то кроме старых друзей захочет с ним общаться. — Чего хмуришься, Стальной? — насмешливо спросил Мустанг, разорвав затянувшуюся паузу в и без того тусклом разговоре, и попросил бармена повторить ему джин. — Не называй меня так, конь, — вяло огрызнулся Эд и втянул через искусанную трубочку глоток отвратительно голубого коктейля. — Я больше не алхимик. — Ты не ответил на вопрос. С.Т.А.Ль.Н.О.Й. — протянул Рой по буквам и, увидев кислое выражение лица собеседника, весело хохотнул. — Ты всё такой же идиот, Полковник, — выдохнул тот и сделал очередной глоток. — И ничего я не хмурюсь. Просто думаю, что с этими усиками ты похож на Йоки. Мустанг, казалось, поперхнулся выпивкой и, прокашлявшись, с ошеломительно комичным выражением лица недоверчиво провёл пальцами по острым, аккуратным чёрным усам, которые решил отращивать «для солидности». — А Риза говорила, что мне идёт, — промямлил он, на что Эд только задиристо зафырчал, заметно повеселев. — А то ты не в курсе, что госпожа Хоукай — мастер тонких подколов. Выражение лица Мустанга на самом деле стоило километров железнодорожных путей. Хотя, стоит признать, он не выглядел таким же самодовольным придурком, как раньше, а едва заметные из-за синяков под глазами морщинки в уголках и намечающиеся складочки на лбу говорили о том, что прошло чертовски много времени со дня их знакомства. Сколько тогда Рою было? Двадцать пять? Как принявший свою сущность гей, Эдвард мог сказать, что с возрастом этот чёрт только хорошеет и седые пряди в смоляных волосах, которые неизбежно появятся в будущем, только добавят шарма. Не будь он накрепко застрявшим в собственном брате, то попробовал бы приударить за этим образчиком мужской сексуальности, и не остановила бы его никакая лейтенант Хоукай. Или в каком она сейчас звании? Только Эд осознал себя снова грызущим трубочку и собирался было спросить о бывших коллегах, как вновь повисшую тишину разрезал вопрос: — Так когда ты собираешься в Ризенбург? Элрик поморщился и, положив на стойку многострадальную трубочку, залпом допил коктейль и тут же отказал бармену в повторении — он уже достаточно опьянел, чтобы заснуть. — Вернуться в Ризенбург, чтобы вскрылась правда о моём прогрессирующем алкоголизме? — попытался невесело отшутиться тот, но тут же скис под острым взглядом Мустанга. Чего уж лукавить, прогрессирующий алкоголизм был правдой: на трезвую голову заснуть почти никогда не получалось, а психотропные вещества не так-то легко раздобудешь в большинстве городов. — Я уже говорил тебе, что не могу туда вернуться по ряду личных причин. Как только с ними разберусь — сразу же запакую чемоданы и бегом на малую родину. А сейчас от моего приезда всё только ещё больше испортится. И ведь почти не врал же. Разве что в том, что, как показали время и практика, проблема его, вероятнее всего, неисправима. Но, решил Эд, научиться с этим жить, держа глубоко в себе — уже будет победой. — Все за тебя волнуются, Стальной, — почти прошептал Рой, смягчив взгляд и откровенно сбавив напор: ещё одна новая черта. Откуда он набрался этой чуткости? — Госпожа Рокбелл и Альфонс постоянно спрашивают меня о тебе. И я не знаю, чему удивляться больше: тому, что они решили, что я знаю о тебе больше остальных или тому, что оказались правы. — он остановился и осушил стакан, будто бы набираясь храбрости. — Ты ведь им даже не пишешь и совсем не подаёшь признаков жизни. Госпожа Пинако в прошлый раз ворчала, что ты, как она выразилась, гад такой, даже на похороны её не приедешь. Не знаю, что у тебя там за проблемы, Эд, но поговорил бы ты с ними. Они всё-таки твоя семья, родные люди. А ты даже Альфонса выбросил из своей жизни! Последние слова резанули по сердцу так, что на мгновение захотелось взвыть, но Элрик сдержался: он и так слишком многое показывал и рассказывал Мустангу, и так слишком много чести. И ведь не объяснишь же, что всё это добровольное изгнание затеялось скорее для блага Альфонса. — Что ты такое успел натворить? — Пока ничего, — выдохнул Эд, сдаваясь. То ли алкоголь так разжижал мозги, то ли он действительно настолько сблизился с Роем, что может доверить ему ещё крупицу потаённой информации. — Но если я сейчас туда вернусь, то обязательно натворю, понимаешь, Полковник? Я не вполне себя контролирую с этой… проблемой. Но если она вылезет боком, то в Ризенбург, да даже в Аместрис я не вернусь никогда. А пока есть шанс всё исправить. И я стараюсь, правда стараюсь. Эдвард неожиданно даже для себя самого совершенно жалко и беспомощно всхлипнул, чем вызвал очередной комично-шокированный вид Мустанга и, правда, он рассмеялся бы, не будь так паршиво. Рой только дружески похлопал его по плечу, буркнув под нос, что всё обязательно наладится и очередной совет поговорить хотя бы с братом, после чего, пошатываясь, поплёлся к уборной. Но Эд думал больше о том, что старый товарищ тратит своё драгоценное время на него только по просьбе родных. От этой мысли хотелось кричать и вырывать потускневшие волосы, собранные в неопрятный хвост. Как сказал Рой в их первую встречу после отбытия в западные страны: «Заграница тебе не идёт, Стальной, ты больше похож на труп.» Он и чувствовал себя трупом, который зачем-то заставляют продолжать существование. Просвета в поглотившей его меланхолии не намечалось и Эд давно наложил бы на себя руки, если бы не Ал. Ал бы чертовски расстроился, Алу было бы чертовски больно. — Вставай, Стальной, я вызвал нам такси, — горячая рука Мустанга опустилась на плечо, заставив очнуться. — Ты устал с дороги, я устал с работы, на сегодня нам хватит. Перед отъездом встретимся ещё раз, если захочешь. И не хандри, малец. Терпеть не могу твою кислую рожу. В ответ на самодовольную ухмылку, такую знакомую и от этого ободряющую, Эд только показал средний палец и скрылся в чёрной машине, сходу называя водителю адрес привычной гостиницы.

***

Если бы Эд не был пьян, то сразу бы заметил, что в его номере кто-то есть. Но он был пьяный, уставший и морально выпотрошенный, поэтому высокая фигура, шагнувшая в его сторону, стала полной неожиданностью. Он даже испугаться не успел, как дверь за его спиной заперли на ключ, отрезав путь к бегству и перекрыв единственный источник света. Судя по громкости тяжелого дыхания и жару тела, подошедшего достаточно близко, чтобы рвануть вперед было невозможно, незнакомец был взвинчен, но не агрессивен. — Предупреждая все твои вопросы, — разбил тишину смутно знакомый хриплый голос. — Да, я подговорил генерала Мустанга и персонал гостиницы и нет, я собираюсь всего лишь поговорить. Привет, брат. Щёлкнул выключатель и вспыхнувший тускло-жёлтый свет всё равно ослепил хмельного Эдварда, из-за чего он не сразу признал во вторженце родного брата. А когда пришло осознание, Эд, казалось, за мгновение протрезвел, похолодел и готов был умереть на месте. Он запомнил Альфонса таким, каким он запечатлён на прихваченной из дома фотографии. Перед отъездом он старался не смотреть на брата, чтобы не искушать себя лишний раз, поэтому сейчас скрывать удивление и не пялиться, раскрыв рот, не удавалось совершенно. Братишка стал выше его почти на целую голову и немного шире в плечах, голос стал ниже и глубже, отчего даже те брошенные в напряжении фразы вызвали колко-приятный электрический импульс по позвоночнику. Короткостриженые волосы стали на тон темнее, зато глаза остались такими же золотыми, бесконечно добрыми, но твёрдо-серьёзными, повзрослевшими. Если это последний раз, когда Эд видит любимого братишку, то он запомнит каждую чёрточку, каждую деталь, чтобы хранить в воспоминаниях его прекрасный образ до конца жизни. В том, что эта встреча будет последней, сомневаться не приходилось: развязанный алкоголем язык уже готов был выболтать все самые постыдные тайны, запертые в глубине души и только чудо помогло удержаться и выдавить сиплое: — Привет, Ал. Эд ожидал, что ему сразу же прилетит в челюсть, поэтому на мгновение разучился дышать, когда его сгребли в крепкие объятия и впечатали в ворчливо скрипнувшую дверь. — Мы все так скучали! Я так скучал! А ты как сквозь землю провалился! — затараторил Альфонс, совершенно беспомощно тыкаясь носом брату в макушку и прижимая к себе всё сильнее, будто в желании слиться воедино. — Не писал, не звонил! Хорошо, что Уинри догадалась генералу Мустангу позвонить, а так бы и не знали жив ли ты! И как уехал — никому ничего не сказал, просто сбежал, не объяснив ничего! Он говорил и говорил, сжимал сильнее и ласково перебирал пальцами спутанные пряди заметно отросшего хвоста, а Эд думал только о том, что он грязный с дороги, ещё и пропахший алкоголем после бара, а Ал так тесно прижимается. Тошнило от самого себя и одновременно такие крепкие объятия заводили, заводили сильнее, чем что-либо. Поэтому пробормотав невнятное «Мыться!», Эдвард кое-как высвободился из крепких объятий и скрылся в ванной, честно приступив к водным процедурам. Разбить голову о кафель он ещё успеет, а если начнёт размышлять — совсем потеряется и точно ляпнет что-то, что отвернёт брата навсегда. В конце концов такая встреча всё равно произошла бы: годом раньше, годом позже. Он даже ожидал этого, так что остаётся только постараться окончательно не испортить отношения. — Ты совсем похудел, братик! Ты нормально питаешься? — воскликнул скромно сидящий на диване Ал, как только Эдвард вышел из ванной в одном полотенце. — Это всё нервы, — не стал врать тот и скрылся в комнате, где поспешно натянул на себя бельё и спальные штаны. — Не забивай голову. Лучше расскажи, что ты тут забыл? Вышло грубее, чем хотелось и Эд от досады прокусил язык. Он уже начал всё портить! А Альфонс явно смутился, замялся немного, даже будто слегка порозовел щеками. — Тебя хотел увидеть. Потому, что соскучился, — пророкотал он мгновенно охрипшим голосом, скользя взглядом по голому торсу брата, по которому игриво стекали вниз капли воды, сорвавшиеся с наспех помытых, ещё мокрых волос, золотыми волнами ласкающих бледную кожу. Не успел тот ничего ответить, как Ал поднялся, в два больших шага преодолел расстояние между ними и тут же сгрёб брата в объятия, ещё более крепкие, чем в прошлый раз, такие, что, казалось, кости жалобно трещали, но как же Эду было плевать. Плевать, реальность это, или его больная фантазия, он забил на всё и собирается получить от этой ситуации максимум. Пусть потом он проснётся в одиночестве в гостиничной кровати, да даже если где-нибудь в подворотне. Пусть Ал потом его возненавидит. Икар приблизился к своему Солнцу и начал сгорать сам и эта боль на самом деле стоит всего на свете. Пусть он сгорит, пусть он утонет, пусть он разобьётся о скалы — этот момент будет стоить всего, за эти объятия и эту нежную ласку в волосах Эд готов вытерпеть всё. Стоило только ему обнять в ответ, как братишка отстранился и прошептал: — Как же долго я этого ждал! И наконец Эд расслабился. Потому, что в реальности любимый братик не может целовать его так яростно и жадно, не может кусать губы и нетерпеливо толкать в сторону стандартной полуторной кровати. У Альфонса в такой ситуации ну никак не может стоять так же крепко, как стоит у него. Поэтому Эд выдохнул и отпустил себя, позволив туману возбуждения, подкреплённому остаточным опьянением, вытеснить из головы все рациональные мысли. Вот он нетерпеливо срывает с брата рубашку и прикусывает кожу у основания шеи, прикусывает жадно, чтобы остался след, а Ал только стонет отзывчиво, подаётся бедрами вперед, потираясь стояком о его бедро, и крепче зарывается пальцами в волосы. Вот он сам кусает мягкие губы Ала и массирует напряжёнными пальцами его затылок, пока тот, шипя ругательства, пытается расстегнуть свои штаны. Вот обнажённый Эд нависает над таким же обнажённым братом, смущённым, распластавшимся по узковатой для него кровати, и они, как заколдованные, как одержимые, то неторопливо и трепетно, то быстро и жадно касаются кожи друг друга, изучают и запоминают, тихо постанывают и тяжело дышат в унисон. Если это сон, если это пьяный бред, если это горячка — Эд не хочет приходить в себя, он хочет остаться в этом моменте, когда они рядом, полностью откровенные друг перед другом и перед самими собой, когда они смотрят одинаково влюблённо, одинаково зачарованно, когда движения одного перекликаются с движениями второго и между ними разве что не потрескивают электрические импульсы. Если Эд сошёл с ума и эти видения — лишь его безумие, то он не против. Он сгорает в лучах своего Солнца, под его жаркими ласками и объятиями, не оставляя после себя даже горстки пепла. И долгий одинокий полёт во тьме презрения к себе самому, во тьме страха и жалящей вены тоски, этот долгий полёт определённо стоит тех сладких мгновений, в которых он пылает. — Братик… Эд… — в перерывах между взаимными ласками шепчет Альфонс, легко отстраняя податливого брата. — Для меня это всё впервые… И я не знаю… не уверен, что и как делать. Он выглядит настолько трогательно в своём невинном смущении, что Эдвард не может удержаться и оставляет очередной крепкий поцелуй на припухших губах. Ну как можно быть таким милым? Ну как можно быть таким влюблённым? — Я всё сделаю, Ал, ты только доверься мне, — шепчет он прямо над стремительно покрасневшим ухом. — Только… ты уверен, что хочешь в первый раз со мной? Пусть это всё — лишь плод больного воображения, пусть. Даже в фантазиях братик останется для Эда на первом месте. Вот только тот, мгновенно посерьёзнев, кивает и Эд, оставив за ухом очередной поцелуй-укус, срывается с кровати и бежит к чемодану, в котором должен быть солнцезащитный крем, купленный прошлым летом. Он шипит и наскоро себя растягивает, пока Альфонс заворожённо наблюдает за ним, бережно лаская руками по всему телу, и особенно нежно по покрытой шрамами коже бедра в месте крепления автоброни. И в его глазах нет ни капли отвращения или жалости, только бесконечная влюблённость и восхищение, окунувшись в которые Эд тихо всхлипывает и, повалив брата на спину, смазывает кремом его и начинает медленно насаживаться. Пусть он не особо любит быть принимающим, пусть даже в этой роли он предпочёл бы другую позицию, но удовольствие Ала в приоритете. Удивление в его взгляде, когда Эд начинает двигать бёдрами, его задушенные стоны и рваные вдохи — настоящее откровение. Поэтому Эдвард теряется в ощущениях и картинах, мелькающих перед глазами. Поэтому он ускоряется, несмотря на тянущий дискомфорт, поэтому он позволяет Алу перевернуть их и неловко двигаться в своём ритме. Поэтому оргазм пришёл незаметно, неожиданно и золотой обжигающей волной смыл всё подчистую. И плевать, что всё это закончится. И плевать, как всё это закончится. Альфонс сейчас рядом и смотрит с обожанием. Икар сгорел и стал един со своим Солнцем.

***

Эд, как и ожидал, проснулся совершенно один. И только по своим сброшенным у подножья кровати штанам понял, что прошлая ночь ему не приснилась. С глухим стоном он перевернулся и уткнулся носом в подушку, лишая себя львиной доли кислорода. Что теперь делать он не знал — голова была блаженно пуста и, на удивление, не болела похмельем. Он не жалел. Как бы всё ни обернулось, он не жалел. Это были буквально самые счастливые часы в его жизни. Сладкие воспоминания, сопровождающиеся характерной тянущей болью, прервал скрип открывшейся двери. Оторвавшись от подушки, Эд увидел слегка потрёпанное и сонное, но совершенно довольное лицо Альфонса, держащего в руках две чашки с горячим кофе. — Доброе утро, — пропел он и, поставив ношу на прикроватную тумбочку уселся на край кровати и совершенно уверенно, даже несколько нагло поцеловал опешившего брата, который мучительно долгие секунды не мог понять: это сон продолжается или реальность сошла с ума. Ал только широко и счастливо улыбнулся. — Ну у тебя и лицо, братик! Тот только глупо хлопал глазами и понятия не имел, как прояснить ситуацию. Пять долгих лет он продумывал, что будет делать в тех или иных гипотетических сценариях, в которые обернётся неизбежная встреча с братом, вот только он и представить не мог, что всё закончится жадным сексом и собственническим поцелуем на следующее утро. Он просто не знал, как себя вести и что с этим делать. Ощущение фантомного удара под дых отрезвило, вот только Ал не дал и слова вставить, непозволительно эротично приложив палец к открывшимся было эдовым губам. — Ничего не говори, а то как всегда начнёшь чепуху молоть, — ласково сказал он, будто несмышлёному ребёнку, а в золотых глазах так и плескались весёлые искорки. Злиться на него совершенно не получалось. — Ты думаешь я не знаю, почему ты сбежал и не давал о себе знать? Мама ещё в детстве говорила, что у нас с тобой одна жизнь на двоих. И одни чувства. Только я вырос нормальным, а ты с закидонами, вот и решил уйти от вопроса, вместо того, чтобы его обсудить. Эд хотел бы разразиться тирадой, но мысли были кристально чисты — ни одного слова, только шок и недоумение. И ведь злиться по-прежнему не получалось: все те пять лет, что он мучился, пытаясь вытравить свои чувства, оказавшиеся самым приятным, самым нежным и правильным, что только можно было вообразить, Ал те же самые пять лет скучал, так же сильно любил, не зная жив ли вообще дорогой брат. — Почему не сказал? — продолжил Альфонс, медленно расстёгивая рубашку, лишившуюся доброй половины пуговиц. — Так ты мне возможности не дал! Пока был в Ризенбурге бегал от меня, как от огня, потом и вовсе уехал. Он как-то непривычно зло это выплюнул, встал, стянул рубашку и быстро расправился со штанами, открыв взгляду собственное откровенно пошлое и притягательное возбуждение. — Пять лет, Эд, я тебя ждал, пока ты маялся хернёй, морочил себе голову и спал с другими, — прорычал он, угрожающе нависнув над нервно сглотнувшим братом. — Прости уж, братик, больше я ждать не мог. И за все эти годы ты у меня по полной получишь. Он почти шипел и медленно склонялся всё ниже и ниже, пока не вонзился зубами в беззащитную шею, до сладкой боли, до сдавленного стона. Оторвавшись на мгновение, как хищник от добычи, Альфонс откинул в сторону одеяло и, плотоядно сверкнув потемневшими глазами, раздвинул коленом ноги Эда. — И если тебя это успокоит, братик, в Ксинге разрешены браки между кровными родственниками, — елейно прошептал он это на ухо вздрогнувшему брату. — И я хочу быть с тобой единым. Во всех смыслах. А Эдвард сгорел без остатка ещё прошлой ночью. Сейчас он был тихо и всепоглощающе счастлив.