Безмолвие

      Солнечные лучи больно светили в глаза, пробиваясь сквозь яркую и густую древесную крону. Яркие, бело-желтые, они настойчиво блуждали в неестественно расширенном зрачке, словно пытаясь вырвать что-то стоящее из проступающей тьмы. Черного в голубых глазах было слишком много, настолько, что солнечный свет исчезал, теряя своё сияние. Морской ветер пошевелил бледно-зеленые листья на высоком дереве, перекрывая путь настойчивым лучам. Солнечные блики заскользили в такт колебаниям кроны по белой гладкой коже, почти идеальной, так, что казалось она едва ли не сияет, окутанная бледной аурой.       Один из листьев, немного тронутый желтизной жаркого дня, оторвался от ветки и закружился в медленном танце с воздушными потоками. Каждое новое движение, переворот зеленой жизни и желтизны последних минут, беспощадно ускользающих вместе с каплями сока на черешке. Лист кружился и кружился, то со вздрогом поднимаясь ввысь, то стремительно падая вниз, пока наконец не опустился на светлую копну волос. Беспорядочно раскиданные белые пряди особенно контрастировали с зелено-желтым, почти крича о том, что сегодняшний ветер был последним воспоминанием опавшей жизни. Новые порывы разметали волосы, еще сильнее запутывая в них погибший лист. Белое, словно перья и пух, выглядело еще белее среди блуждающих лучей. Там, где не попадалась тьма, солнечный свет был почти радостным, почти свободным, почти творящим жизнь на белом скомканном полотне. Бледно-розовые песчинки перекатывались, не в состоянии противостоять воздушным порывам, смешивались со светлыми волосами, спутываясь в причудливое подобие сети. Лист выскользул из цепких сплетений прядей и прошуршал по песку вдоль руки.       Ткань одежды явно была уже далека от новизны, но совершенно не потеряла своей слепящей белизны. Серые росчерки сложного геометрического рисунка кое где успели исчезнуть, а кое где стремились изменить свой цвет под беспощадными лучами яркого солнца. Складки ткани, наполненные бледно-розовыми песчинками, выглядели слишком темными тенями в бесконечной пляске света. Серебристый шов вдоль всего рукава снаружи сиял ответно каждому движению пробивающихся лучей. Косые росчерки света с порывами соленого ветра вырывали очертания тонких бледных пальцев у тени тела. Неподвижными, подушечки зарылись в песок уже почти полностью, скрывая пластины ногтей. Тонкое простое серебристое кольцо на указательном пальце потемнело, подарив свой изначальный блеск коррозии.       Едва слышимый звук прибоя пел свою песнь в такт блуждающим лучам. Соленый морской воздух, почти невыносимый, не смешивался ни с какими другими запахами. Тишина нарушалась лишь шорохами и тихим плеском, дополняя неподвижность того, кто лежал в тени кроны высокого дерева. Бледные губы, почти идеальные, без единого изъяна, на столь белокожем лице выглядели почти неестественно, придавая фарфоровый вид всему образу. Неугомонный но слабый ветер так и не смог забросить хотя бы одну песчинку выше беспорядочно разбросанных прядей. Белые ресницы, длинные и пушистые настолько, что порывы воздушных потоков умудрялись причудливо сплетать их, казались почти незаметными, почти прозрачными. Луч скользнул ниже, по бледной нежной коже шеи, коснулся ямочки ключиц и затерялся в темных шнурках одежды. Плетеные, они то скрещивались, то расходились, ныряя сквозь серебристые металлические отверстия, извиваясь словно змеи на белой ткани. Ни единое движение, кроме колыханий складок на одежде, не исходило от того, кто лежал под сенью древа. Неподвижность - вот что было столь неестественным. Спокойный голубой взгляд с расширенными черными зрачками, белоснежные одежды и бледность, вступившие в соперничество с яркими лучами - это все терялось в дымке раскаленного песка. Тело словно дрожало в ребристом воздухе, заставляя обмануться и не заметить неподвижность.       Новое дуновение ветра пришло от соленой воды вместе с потоком холода, прогоняя прочь дневное безумие жара. Солнце клонилось к закату, и теперь густая зеленая крона никак не могла помешать лучам захватить в свои настойчивые объятия всё тело целиком. На идеально голубом небе без единого облака начали появляться новые цвета, превращаясь из почти потусторонней пустоты в картину с желтыми и розовыми красками. Лучи спешили смешаться до режущей красноты прежде, чем время сможет заставить угаснуть. Изменившимся, свет солнца снова коснулся белоснежных ресниц. Они дрогнули, рождая первое движение в пустынном мире стихий. Черные зрачки сузились по спирали, обнажая больше голубого в радужках. Веки опустились и снова поднялись. Бледные губы разомкнулись, словно желая наполнить тело прохладным соленым вечерним воздухом, но шумного вдоха не последовало. Пальцы пошевелились, освобождаясь из бледно-розового плена вездесущих песчинок. Движение, легкое, почти как ветер, началось с ладони, которая закрыла голубые глаза от настойчивых лучей. Песчинки беспорядочно посыпались, вытекая из складок белоснежной ткани, испуганно путаясь между блеклыми красками серого рисунка. Они давно успели найти своё место в тысячах таких же на земле, когда новое движение наконец родилось в мире. Одно целое, мягкое, но точное, оно началось от головы и закончилось ступнями: человек поднялся. Белоснежные одежды разметались по ветру причудливыми вихрями, серебристые и белые ленты пояса, которые до этого скрывались в песочном море, трепетали легкими волнами. Последние песчинки слетали прочь вихрем, который смог достичь далеких волн и нарушить тихим плеском монотонную песнь прибоя. Человек поправил белые волосы, убирая непослушные пряди прочь от глаз. Закатные лучи отбирали чистое сияние, разукрашивая, словно полотно, белое в красно-желтое. Рука, утопающая в ткани, оперлась о высокий ствол одновременно с несколькими маленькими шагами вперед. Перед взглядом из-под белоснежных ресниц простирались бесконечные спокойные воды. До самого горизонта море было пустынным, даже пена не искрилась, не говоря уж о далеких барашках на гребнях волн. Цельное полотно воды сливалось с небом в единое целое, не оставляя ничего позади, кроме шороха песчинок под гнетом прибоя. Человек повернулся прочь от вод и направил свои шаги к другому горизонту. Белоснежные одежды делали его совсем чужим в мире угасающего света. С другой стороны, посеревшие клубы дыма сбились в тучи за невидимой чертой. Почти прямой разделилось серое и голубое небо, словно расколов мир надвое. Серые мрачные здания скалились обломками, утопая в сплетении лиан и ветвей, тщетно пытаясь устрашить беспощадную стихию. И ни звука. Перечеркнутый надвое мир был тихим, безмолвным. Легкие шаги, шорох развевающихся одежд, прибой и шелест листьев - все, что оставалось здесь и сейчас. Единая тишина кричала о том, что разделение осталось лишь в памяти ушедшего и глазах смотрящего.       Человек остановился. Он поднял ладонь к глазам и внимательно посмотрел на безымянный палец. Маленькая, едва заметная, трещинка пересекала бледную кожу. Края рассечения были такими же бледными, без единой кровинки. Человек подвигал пальцем, словно проверяя что-то. Маленькие рыжие крупинки посыпались из трещинки, сбегая одна за другой словно капли. Белые брови сошлись на переносице, чтобы вновь расслабиться вместе с движением руки обратно вниз. Мягкими, еще более неслышными шагами, человек продолжил свой путь в безмолвном мире тишины. Легкие воздушные одежды теряли сияние с каждым закатным лучом и каждым движением прочь от соленых ветров. С последними отблесками заката замирали кроны, погружаясь в ночной безмолвный сон. Человек белоснежным тускнеющим пятном шел к погибшим зелено-каменным джунглям разрушенного мира, чтобы однажды замереть вместе с ним.       Человек…?