Скоро наступит весна

Никто не ожидал, что после событий в храме Гуаньинь Лань Сичэнь заберет Цзинь Гуанъяо в Облачные Глубины. Все слышали то надрывное, выдранное из сердца признание во всем содеянном; слышали и то, как после всех тех слов былое доверие разбилось вдребезги. Холодный клинок главы клана Гусу Лань пронзил грудь верховного заклинателя, и все было кончено. Гуанъяо был тяжело ранен. Гуанъяо было некуда идти. Никто не ожидал, что Лань Сичэнь, не сказав никому ни слова, отправится в уединение в пещеры Облачных Глубин вместе с ним. Никто не ожидал, что выражение его лица будет настолько пустым, а его руки будут дрожать так сильно. Ему нужно было обдумать слишком много вещей. Правда, тяжело оставаться беспристрастным и проводить границы белого и черного, когда человек, которого ты когда-то любил всем сердцем (а потом, так же, всем сердцем – ненавидел) тает на твоих глазах от опасных ран. Лань Сичэнь вливает в него свои духовные силы изо дня в день и не понимает, чего он боится больше. Если Гуанъяо сейчас очнется, Сичэнь предстанет перед ним запутавшийся, беспомощный и с застывшими мольбами о прощении на губах. Если же нет – он сам никогда себя не простит. Яо все-таки приходит в себя. Сичэнь держится отстраненно, молчит, только легко касается пальцами чужого запястья. Его ци совсем слаба, и Сичэнь едва может ощутить, как она течет по его меридианам. Ему нужно будет время, чтобы восстановиться. Они медитируют вместе, но порознь: Яо не осмеливается приближаться, его глаза – почти пусты, но, когда он смотрит на Сичэня, в них слабыми огоньками загорается надежда. Хотя, о какой надежде может идти речь, если он, кажется, останется здесь до конца своих дней? Разве мир заклинателей не разорвет его на клочья, стоит ему только высунуть нос? Хангуан-цзюнь с таким презрением смотрит на него каждый раз, когда приходит проведать брата. Он говорит с ним тихо, с безмолвной грустью в глазах, и рассказывает о том, как идут дела во внешнем мире, только вот Сичэню, кажется, совсем неинтересно. А Яо внимательно вслушивается в его слова и слишком отчетливо понимает, что он сотворил и сколько он потерял, правда, со временем все это меркнет. Какая разница, если он заперт здесь? Но, по крайней мере, он заперт не один. А еще… Скоро наступит весна. Яо грустно улыбается и верит. Весна и правда наступает. – Цзинь Лин для своих юных лет прекрасно справляется с должностью. Цзян Ваньинь помогает ему, – голос Лань Сичэня обращается к нему впервые за долгое время, привычно спокойный и ровный (только на этот раз он гораздо тише и в нем нет былой твердости). Яо вздрагивает. Хочется подорваться с места, подбежать, быть ближе, но он останавливает себя, сжимает ладони на коленях в кулаки. – Эр-гэ… – все-таки срывается с языка. Яо опускает глаза. – Цзэу-цзюнь, – мужчина складывает руки перед собой и кланяется (Сичэнь всегда останавливал его от этого жеста раньше, и воспоминание отзывается в сердце тупой болью). – Я рад слышать, что клан в надежных руках. Сичэнь опускает глаза, уголки губ трогает грустная улыбка. Он… он как будто не верит ему. – Это правда. Дела клана Цзинь по-прежнему важны для меня. Если все в порядке, я спокоен. – А-Яо… Яо чувствует, как его сердце пропускает удар. Он уже не надеялся услышать это обращение где-то, кроме своих снов (в его снах Лань Сичэнь улыбается ему так же светло, как прежде, и вплетает в волосы цветы). – Я увлекся, я перешел черту, я признаю вину. Каждое мое слово правда, я не посмею больше лгать тебе, никогда в жизни, – Яо вскакивает с места, слова слетают с губ одно за другим неконтролируемым потоком, он снова сгибается в поклоне. – Я благодарен, что Цзэу-цзюнь сохранил мне жизнь, и… Яо замолкает, когда Лань Сичэнь подходит к нему, привычно перехватывая его локти (от этого родного прикосновения дыхание спирает, и надежда, уже почти угасшая, вспыхивает ярче, чем в какой-либо из тех дней, что они провели здесь в тяжелом молчании). Сичэнь смотрит, пристально, словно пытаясь разгадать истинные его мотивы. Но Яо правда не хочет больше ничего скрывать. Точно не перед Лань Хуанем. Яо за эти годы построил столько запутанных сетей лжи, что хватит сполна на несколько жизней вперед (хотя сейчас ему кажется, он больше заслужил быть сожженным и развеянным по ветру – чтобы больше никогда не переродиться) – Я знаю, мои руки в крови. Я проиграл. Я признаю поражение. Но я больше не хочу ничего из того, к чему я стремился. Теперь у меня осталось только одно желание. Сичэнь ничего не говорит, но Яо видит, как блестят его глаза от подступившей влаги, а потом лица бывшего верховного заклинателя вдруг касается теплая рука. Сердце учащает ритм, Яо льнет к чужой ладони. Он перехватывает руку, порывисто, сначала обхватывая запястье дрожащими пальцами, сжимает, словно не веря, что это касание – реальность, а не фантазии его измученного тоской мозга; жмурится, накрывает ладонью кисть, пожимает пальцы, лихорадочно, так, будто они в любой момент могут ускользнуть от него, и в конце концов переплетает со своими. – Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? – шепчет Яо, не открывая глаз. Он слишком боится посмотреть в лицо человека, чье слово сейчас либо соберет его сердце снова, либо разобьет на такие мелкие кусочки, что его больше ни в жизнь не склеишь. – Я уже давно простил тебя, – произносит Лань Сичэнь на выдохе. Яо на мгновение перестает дышать, а уголки губ подрагивают в улыбке. – Но простил ли ты меня? – сердце снова пропускает удар. Вместо ответа Яо поворачивает лицо, утыкаясь носом в огромную ладонь, и оставляет несколько беспорядочных невесомых поцелуев на теплой коже. Его глаза все еще закрыты: кажется, если он разомкнет сейчас веки, все исчезнет, все снова окажется сном, и он столкнется с жестокой правдой, где единственный человек, которому он действительно верил и которого искренне любил, не найдет в себе сил простить его. И Яо смог бы его понять, но вот жить дальше… Остался ли бы у него тогда хоть какой-то смысл? Его смысл стоит сейчас перед ним. Если он согласится провести отведенное им время с ним, даже если весь мир будет смотреть на них косо, Яо больше нечего будет желать. *** Они выходят из пещеры через несколько дней. Цзэу-цзюнь все-таки оставляет пост главы клана: никто не знает точно, как дальше сложится его (их) жизнь. Возможно, однажды ему (им) придется вовсе покинуть клан, все-таки политика – дело тонкое; но пока у них есть скромная обитель в Гусу и маленький шанс начать все с чистого листа. Это так сильно напоминает то время, когда Сичэнь вынужден был бежать из сожженных кланом Вэнь Облачных Глубин: в те дни они так же ютились на одной постели, делили быт и узнавали друг друга. История повторяется, и они заново учатся доверять и строят новое чувство. У Яо шершавые руки (снова стирал одежды в холодных источниках на ветру), и волосы небрежно собраны в пучок. Ушамао, золотые одежды верховного заклинателя, даже киноварная точка – все это теперь в прошлом и как будто было не с ним. Яо кажется, что он перенесся на двадцать лет назад, только на этот раз у него нет никаких амбиций и грандиозных планов на будущее. Но именно сейчас, потеряв все, Яо начинает чувствовать себя по-настоящему свободным. У Сичэня улыбка все такая же теплая, и его крепкие объятия по-прежнему гонят все кошмары прочь. Правда, он сам порой просыпается от тревожных воспоминаний, но они тут же бесследно растворяются в темноте, стоит ему увидеть спокойное выражение лица А-Яо. Он тоже уже не спит: видимо, сон у него чуткий, и он чувствует, как вздрагивает Лань Хуань. Яо не произносит ни слова, только прижимает его голову к своей груди и гладит пальцами по волосам. Именно сейчас, обретя, наконец, А-Яо (а не Цзинь Гуанъяо с его сетью запутанных интриг), Сичэнь начинает чувствовать себя по-настоящему любимым. Скоро наступит весна. – Я принес вино, – Лань Хуань появляется со знаменитой «Улыбкой императора» в руках. Яо удивленно приподнимает бровь. – Ты спускался в деревню? – Ванцзи. Яо понимающе кивает: с тех пор, как в Облачных Глубинах поселился господин Вэй, нарушение правил стало обычным делом для великого Хангуан-цзюня. Яо ставит пиалы на стол, Сичэнь разливает вино. Яо пьянеет быстро, щеки заливает краска, а сам он бесстыдно подползает к Цзэу-цзюню, чтобы устроить голову у него на коленях. Сичэнь тихо смеется, перебирает чужие волосы своими длинными пальцами, плетя маленькие косички из свободных прядок на висках. Яо смотрит на Сичэня внимательно, серьезно, снизу-вверх, будто пытаясь как следует запомнить его таким: беззаботным и счастливым (хоть и под действием алкоголя). – Первый нефрит клана Гусу Лань, – проговаривает он вдумчиво, словно пробуя этот «титул» на вкус. Хорошо, сладко, Лань Хуаню к лицу. – Такого прекрасного благородного господина нельзя величать иначе, – произносит нетвердо, язык совсем не слушается, но глаза горят восхищенно даже в тумане опьянения. Сичэнь спокойно улыбается на его слова и мягко гладит его лицо, очерчивая пальцами линию скул. – А я… Как бы называли меня? Достоин ли я носить имя какой-нибудь драгоценности? Сичэнь молчит, но Яо и не нужны слова, ему достаточно этой легкой улыбки уголками губ, предназначенной только ему одному. «Ты сокровище, А-Яо. Самое настоящее сокровище».