O nomen dulce libertas!

Все начинается с того, что Веннесса просит его: — Можешь показать мне свой божественный облик еще раз? Или нет, не так. Начинается все с того, что Венти приходит к ней в кабинет — за окном уже темно, но она, как обычно, задерживается с бумагами. Ей, что большую часть жизни провела на поле боя, кружева дипломатии до сих пор поддаются с трудом. Но Венти приходит, и Веннесса поднимает голову, улыбается. Она всегда рада видеть Венти, даже зная, что он нигде не способен задержаться надолго. — Приветствую магистра рыцарей Ордо Фавониус, — щебечет он, небрежно кланяясь: зеленый убор, покачнувшись, едва не сползает ему на глаза. Веннесса смеется. — Давно ли ты стал любителем титулов? — Этого конкретного? С тех пор, как ты его получила, — ничуть не смутившись, заявляет Венти. “Создала” было бы более подходящим словом, но Веннесса не возражает. Иллюзия, что кто-то занимал это место до нее, ей скорее нравится, чем нет. — Но его я тоже не слишком люблю, — Венти кладет свою лиру на дальний столик. — Ты теперь всегда допоздна здесь, бармен уже и забыл, как ты выглядишь. Составь мне компанию за вином? Ее учили, что богам нельзя отказывать, что боги злопамятны и мстительны. Но Венти далек от этого описания настолько, насколько это возможно, и спрашивает ее как друг, а не как ее бог. Поэтому она отвечает правду: — Не хочу. Не в настроении сегодня. Она ждет, что он оставит ее и отправится в таверну в одиночку — пить вино, развлекать ее воинов музыкой, которой уже несколько веков. Но Венти остается: пристраивается на краю стола, словно птичка на жердочке, намурлыкивает себе под нос мелодию для новой песни. Это уютно и знакомо, и поэтому Веннесса просит его — как друг, потому что для верующей это было бы богохульством. — Можешь показать мне свой божественный облик еще раз? Венти замирает на томительный миг, прежде чем снова беззаботно фыркнуть. Веннесса знает: он вправе отказать ей, точно так же, как она ему. Это тот сорт свободы, который дарит им дружба, который они не променяют ни на что другое. — Легко! — отвечает он. — Смотри и любуйся, прекрасная леди, какую из форм предпочел избрать ветер! Божественное сияние заставляет на секунду зажмуриться, но ей кажется, что она видит его и с закрытыми глазами. Белоснежные крылья раскрываются за спиной Венти, левое задевает книгу на столе и роняет ее на пол. Веннесса не успевает подхватить — тянется к ней, но вместо твердой обложки ее пальцы находят длинные перья. Венти ойкает: то ли из-за упавшей книги, то ли из-за прикосновения. Кончики его косичек светятся. Веннесса замирает. — Можно? Венти думает несколько секунд, кивает. Веннесса не спешит: убирает бумаги в нижний ящик, пока наверху не остается только пара книг и свитков, чье падение со стола она переживет. Стягивает перчатки и отправляет их туда же. Только потом встает и шагает ближе, обходит Венти по кругу. Тот приподнимает одно крыло, чтобы ей было легче зайти за спину. Крылья растут высоко, выше, чем она ожидала — не из лопаток, а возле линии, где начинается капюшон. Светлая кожа спины переходит в тонкую полосу мелкого пуха, а после — сразу же в длинные перья. Веннесса гладит этот пух и хмыкает: вот уж воистину, птичка. Сами крылья тонкие, узкие, оперение на них мягкое, перья белой волной протекают сквозь пальцы. Веннесса на миг изумляется, как они могут поднимать его в воздух, прежде чем вспоминает. Венти — бог ветра, и крылья — не причина, но следствие. Огромные металлические круги на сгибе крыла ей не нравятся, пусть даже шипы на них недостаточно остры, чтобы кого-нибудь поранить. В памяти все еще хранятся рассказы работорговцев об умельцах с севера, что вживляют металл в плоть. Но она дотрагивается, и на ощупь они — как золото, а не железо, как украшение, а не оковы, — и это ее чуть успокаивает. Веннесса раз за разом проводит по краю, где соединяются металл и тонкая, бледная кожица крыла, когда вдруг Венти издает странный, непонятный звук и зажимает себе рот. — Больно? — Венти прожил дольше ее на тысячи лет, и что вся боль, что она способна ему причинить, не стоит и десятой доли того, что он уже испытал, но холодок все равно пробегает по позвоночнику. Даже если Венти позволяет, она не хочет делать ему больно — ее свобода удовлетворять свое любопытство заканчивается здесь. Венти качает головой, но молчит. Веннесса прикасается на пробу еще раз, гладит подушечками пальцев основание перьев. Он вздрагивает всем телом, втягивает воздух сквозь зубы. — Не больно, — говорит Венти, прежде чем она отдергивает руку, прежде чем она открывает рот, чтобы укорить его за ложь. А потом оборачивается — перед глазами Веннессы мелькает белым — и устраивается на уголке стола, к ней лицом. — Не больно. Приятно. Лицо Веннессы заливает краска. Она уже собирается извиниться, остановиться, перестать, но Венти поднимает на нее взгляд. Он смотрит так, будто она сокол, замерший в небе, будто она бокал вина из одуванчиков. Будто она символ свободы и ее же, свободы, вестник. Будто наконец подобрал рифму к ее имени. — Сделай так еще? — это нечто среднее между просьбой и разрешением, но — они все еще друзья, все еще можно ответить “нет”. Но она сама попросила его. Сменить облик, дать ей прикоснуться. Нет причин отрицать желание, медленно свивающееся в узел где-то внутри. Венти всегда предлагает выбирать ей — именно поэтому Веннесса всегда выбирает Венти. — Сделаю, — она шагает вперед, и Венти разводит колени, чтобы она могла подойти еще ближе. Теперь ему приходится задирать голову, чтобы посмотреть ей в глаза. — И сделаю еще кое-что. Она собирается лишь наметить поцелуй, лишь прикоснуться губами, но Венти обнимает ее за шею, откидывается назад, утягивая за собой, заставляя опереться локтем, чтобы не придавить своим весом, и изначальные намерения забываются. Венти мягче пуховых перин, слаще самых красных яблок, и сейчас она свободна хотеть и свободна пробовать. То, что сейчас на нем, стоило бы назвать отсутствием одежды, замечает она про себя. Не то чтобы она сама носила что-то более приличное в бытность гладиатором, но тогда она понимала, что на нее смотрят — и как смотрят. Понимал ли — понимает ли это Венти? Когда явился в этом облике перед всем городом, защитив ее от дракона, когда принял его сейчас? Это неважно, по крайней мере в этот момент: она скорее благодарна. И пользуется этим, чтобы потрогать больше, везде, где может, и — о, Селестия — она почти может полностью обхватить его талию ладонями. Наверное, Венти думает о том же: он втягивает и без того плоский живот и вздыхает потрясенно и восхищенно. Веннесса вдавливает его в стол, прежде чем спохватиться и снова опереться на локоть. На кончике языка вертится вопрос, но Венти безмерно талантлив в придумывании новых способов ее отвлечь: попытаться запустить руки под камзол, сжать ее пояс коленями, ткнуться носом в щеку, обнять за шею крепче. — Венти, — произносит она и сама удивляется тому, как это имя звучит в ее устах: резко, нежно. Венти бурчит что-то невнятное и пытается притянуть ее ближе. Веннесса оставляет на коже россыпь легких, едва заметных поцелуев — кадык, участок возле крепления для капюшона, центр груди — прежде чем позвать его снова: — Венти. Проводит ногтем по его животу, от пупка вниз, до края шорт, чтобы уточнить, о чем она спрашивает. Венти явно собирается с силами, чтобы ответить, и ее касания столь же явно не помогают. — Пол — это человеческое понятие, — наконец роняет он. Почти смущенно, насколько можно сказать такое о Венти. Веннесса целует его под ухом и слегка прикусывает — как месть за то, что не предупредил. Впрочем, она понимает. Никто не ожидал, что боги смогут испытывать земные страсти, но вот он Венти — красивый, как сказка, как шторм, как цветок, податливый, изнывающий от возбуждения, и Веннессе от этого безумно, но хорошо. — Я могу вернуться в чело… — Венти сбивается на середине слова, когда она снова гладит перья, проходится вдоль тонких костей в крыле до плеча, а затем вниз, по ребрам, животу, еще ниже, оглаживает бедро, запускает пальцы под край чулка. Венти прослеживает путь взглядом, чуть приподняв голову, и вообще не похоже, чтобы он помнил, о чем вел речь. — Или? — спрашивает Веннесса, потому что это “или” в его словах не почувствовал бы только глухой. Вторая ладонь лежит на другом его бедре, поверх татуировки, и почти физически ощущает, как бьется в узорах энергия ветра. — Или, — Венти сглатывает, тянется к ее руке, но вместо того, чтобы убрать — прижимает к коже сильнее, будто просит быть жестче, оставить следы, — или мы можем, если ты не боишься… — Не боюсь, — прерывает его Веннесса. Она встала против обнаглевших лордов, она вышла на бой против дракона, она подняла восстание и свершила революцию — страх никогда не был властен над ней, пока Венти остается рядом. Венти сцеловывает это “не боюсь” с ее губ, а после бесцельно целует кончик носа, лоб, уголки глаз. Снимает с бедра ее левую руку — ту, что окончательно заставила его чулок сползти вниз, — только чтобы потянуть ее выше, заставить положить ему на грудь, где светится вторая татуировка. — Тогда… — он не заканчивает предложение, вместо этого прижимается приоткрытыми губами к ее рту: даже не поцелуй — обмен дыханием, обмен всем. Сжимает ее запястье крепче. И надавливает. Веннесса ахает: ее кисть погружается ему в грудь как в воду, и она не то чтобы боится — это нельзя назвать неприятным, внутри Венти теплый, как выдох, запечатленный на зимнем стекле, прохладный, как утренний морской бриз. И он продолжает, пока она не слушается, не входит глубже. Кончики пальцев нащупывают что-то твердое, и в этот момент Венти стонет — так открыто, с таким искренним удовольствием, что все ее тревоги испаряются в тот же миг. — Что, — она сбивается: Венти скрещивает ноги за ее спиной, давит на копчик пяткой, пытаясь заставить податься к нему, и она поддается, чтобы в следующий миг вздрогнуть от искры удовольствия самой. Угол стола вжимается между ее ног, заставляет шов форменных штанов впиться глубже, приятнее, и она мелко-мелко качает бедрами, стремясь повторить это восхитительное трение, прежде чем справляется с вопросом: — Что это? Улыбка Венти — широкая и нетвердая — только добавляет масла в огонь, которым она и без того пылает. — Сердце бога, — выдыхает он и тут же закатывает глаза, срывается на резкие, судорожные вздохи: ах, ах, ах. Веннесса обхватывает это сердце ладонью: оно теплое и гладкое, похоже по форме на шахматную фигуру. Она на пробу проводит вверх-вниз, гладит, надавливает, чуть царапает — Венти реагирует на все так поразительно ярко, стонет, дрожит, изгибается. Веннессе приходится поднять вторую руку выше, чтобы прижать его к столу. Выступающая косточка бедра приятно ложится в углубление ладони, и на мгновение кажется, что она непременно оставит на нем синяки, но Венти все еще бог, и кожа его нежней и белей лепестков сесилии, и сердце его не бьется — но заставляет его чувствовать, принимать, ощущать. Ее, Веннессу. — Веннесса, Веннесса, — шепчет Венти сорванно, мотает головой, и она сжимает пальцы на его сердце сильнее. Да, хочется сказать ей, да, говори еще, пой еще, я не знала этого раньше, но отдавала тебе свое имя именно для таких песен, назови его, назови его еще раз. Ей не надо опускаться на колени и смотреть на запад, на Селестию — ее бог, ее друг, ее Венти здесь, рядом с ней, под ней, он услышит ее просьбу и так, даже если она не произнесена вслух. — Веннесса, — говорит Венти, — пожалуйста, Веннесса, Веннесса... Она сдавливает его сердце в кулаке и нажимает ногтем большого пальца на вершину. Глаза у Венти затапливает зеленым светом — он жмурится, но это видно даже сквозь веки. Веннесса чувствует, как ветер, вырвавшийся на волю, треплет ей волосы. Позади в кабинете что-то падает, что-то ломается, но ей так все равно, что даже страшно. Ей не надо опускать руку, чтобы помочь себе: она толкается бедрами вперед раз, еще один, трется о угол стола, и на последнем движении Венти выгибается, подставляет ей горло. И она Рыцарь Одуванчика, но еще и Рыцарь Львиного Клыка — его рыцарь, бьется где-то в груди, рыцарь Венти, с тех пор как помогла ему подняться с земли, с тех пор, как заслонила его собой, — и она целует-кусает его плечо, чтобы не закричать, когда это выбивает воздух у нее из легких. Кажется, что она не может сделать вдох годами, столетиями, и кружится голова: слишком мало кислорода, слишком много Венти. И это еще одно ощущение, которое она не променяла бы ни на что другое. Мир возвращается медленно, по кусочкам: твердость дерева под ее локтем, затихающий ветер в комнате. Венти смотрит на нее — у Венти сияющие зеленые глаза, следы от ее поцелуев на белоснежной коже, искусанные докрасна губы — Веннесса никогда не думала о нем так раньше, но теперь ей хочется его еще сильнее, дольше, больше. И, может быть, — понимает она, когда Венти сам вплетает пальцы в ее волосы, сам тянется за новым поцелуем, — это не будет ограничением свободы: ни моей, ни его. Это особое человеческое колдовство — когда принадлежность кому-то делает тебя свободнее, чем ты был до того. Мой бог, мой друг, повторяет про себя Веннесса. Его рыцарь, его друг. Она отстраняется, приподнимается на локтях. Стол — хотя не только стол, весь кабинет, — теперь больше напоминает поле боя, по которому вдобавок прошелся ураган. Венти следит за тем, как она сводит брови, и негромко хихикает. А затем, когда она переводит на него укоряющий взгляд, смеется в голос. Веннесса ловит себя на том, что тоже смеется. — Пьяный бард устроил дебош в кабинете магистра ордена? — предлагает Венти, отсмеявшись. О, она так благодарна и за предложение, и за то, что он все же понимает важность идеи личной жизни в людском мире. Расцеловала бы его за это, не чувствуй она, что это может вылиться в еще больший беспорядок. — И магистру пришлось помочь ему дойти до дома, — соглашается Веннесса. Она имеет в виду свой дом: Венти чаще всего ночует у нее. В те дни, когда не засыпает прямо за столом в таверне, или под боком у Двалина в гнезде, или не устает от игр с волчатами Андриуса настолько, чтобы остаться спать в их логове, или не одалживает подушку помягче из здания Ордо Фавониус, чтобы свернуться клубком в ладонях своей же статуи. Таким образом, Венти всегда уходит — но всегда возвращается. Веннесса знает, что ей не о чем беспокоиться: ветер всегда найдет дорогу обратно в Мондштадт и никогда не оставит крылья сокола, пока тот парит высоко в небе. В этот раз, говорит она себе, ей даже не придется готовить для него отдельную комнату, возможно. И сама смущается этой мысли, будто бы не она только что заставила бога ветра потерять контроль над своей силой. Она помогает Венти спуститься со стола. Он поводит плечами, возвращаясь в человеческий облик: одежда меняется на привычный зеленый наряд, крылья исчезают с тихим шорохом. От них остается только белое перо, медленно планирующее на пол, да и то, едва соприкоснувшись с ковром, превращается в сквозняк, играющий с кисточками штор. Шагает Венти все еще слишком уверенно для той степени опьянения, которую должен изображать. Веннесса вздыхает: пусть он мастер ненавязчивых недоговорок и искусных подделок, но так не обманет и самого ненаблюдательного из ее стражников. Хорошо, что у него есть Веннесса. Венти — зернышко одуванчика, птичий пух — легче легкого. Она подхватывает его на руки на пороге под удивленное “ой?” и прижимает ближе. — Не ерзай, — наставительно предупреждает, подставляя ногу под начавшую закрываться дверь. — Пьяный бард должен оставаться таковым — по крайней мере пока мы не дойдем до дома. — Мой друг драгоценный жесток так порой, — напевает Венти. И продолжает, не успевает она решить, что уронить его на пол будет хорошей идеей, — сполна наслажусь я и этой игрой. Хочется в очередной раз отчитать его за глупые рифмы, но в горле встает комок. Теперь, когда она знает, как принести Венти удовольствие, как Венти умеет наслаждаться, даже такая невинная фраза бросает ее в жар. — Но, знаешь, — добавляет Венти, словно вновь услышав несказанное, — это несправедливо. Я показал, как делать это со мной, теперь твоя очередь. Ты же научишь меня? В этом вопросе слишком много других, замаскированных веселым тоном, и Веннесса предпочитает не обращать на них внимания. Она не думает о том, что о богах и смертных написано бессчетное число легенд — и ни одной со счастливым концом. Что Венти никогда не задерживается на одном месте надолго, но даже его недолго может оказаться дольше срока человеческой жизни. Вместо этого она представляет, как будут ощущаться руки Венти, с мозолями не на ладони — от меча, а на кончиках пальцев — от струн лиры. Как будет ощущаться его язык, как будет ощущаться… — Да, — обещает Веннесса. Предвкушение пробирается в голос тяжелой хрипотцой. — Научу. И тут же думает, что кое-чем его человеческий облик ей нравится больше божественного: Венти прячет лицо у нее на плече, но не может скрыть, как по его щекам растекается запоздалый румянец.