Осень

      Я вижу перед собой яркое пламя. Всепоглощающий огонь, что направляется прямо в мою сторону, лижет остатки чистого кислорода и заполняет их дымом. А я смотрю на это всё и не могу пошевелиться.       Огня было много, он был повсюду.       Жарко, как в аду.       И посреди этого ада стоял ты, в чистом ангельском подобии. Ты улыбался мне; на моём же лице – отпечаталась гримаса постыдного страха. Неверения. Ты стоял и не чувствовал боли, хотя горел заживо. Сделал шаг – кожа на твоих ногах обуглилась и начала плавиться, второй – огонь последовал выше. Я закрыл глаза не в силах смотреть на то, как тебя разъедает целиком. С каждым шагом всё больше.       Подошёл совсем близко, я открыл глаза не в силах опустить их ниже, туда где твоё тело превратилось в один сплошной ожог, пекучий и разъедающий. Ты пытался дотронуться до меня, я помню, но... к счастью, весь этот ужасный мир погрузился в тьму.       На следующее утро я проснулся с высокой температурой и жаром. В этот же день накрылись все наши планы. Я не знаю к лучшему это ли, если бы я не смог заглянуть тебе в глаза.       Я точно боялся увидеть в них смерть. ***       Джемин всегда оставлял шторы на ночь не завешенными, сколько себя помнит. Его окна выходили на солнечную сторону и каждое утро восходящее солнце било своими лучами прямо ему в глаза. Но он совсем не жаловался. Просто Джемин знал, что в его комнату помимо солнца никто не заглянет.       Однако у Джемина было два солнца. Одно пробивается через прозрачное стекло и не даёт юрким пылинкам в воздухе спрятаться в тени, второе – пробилось в самое сердце и не даёт скрыться от себя в тени пустого дома. Так, словно кто-то был против.       Джемин не завешивал окна, потому что знал, что на следующее утро к нему придёт Джисон. Он постучится к нему, костяшками пальцев барабаня по стеклу, улыбнется, заметив, что Джемин уже проснулся и они могут провести новый день вместе.       «Я помню счастливую осень, проливными дождями укрытую. Ты стоял тогда у калитки и ждал, что скоро я проснусь и вместе мы пойдём топтать мокрые тропинки в глубь леса.»       Новый день не оказался исключением. Джисон уже ждал его, чтобы пойти купаться в речке. На дворе стоял прогретый июнь, и они могли не бояться, что вода к их приходу окажется холодной. В этом месте редколесье не скрывает гладь воды от солнечного тепла, к превеликому счастью.       Джисон на пробу касается воды рукой, царапая коленки мокрым песком. И от этой чудесной картины Джемин не может сдержать широкой улыбки. Хочется сфотографировать; нарисовать, выгравировать, вычертить этот момент на крафтовой бумаге – да, сложно, но как же красиво. И навсегда. В рамочке хранить воспоминания Джемин привык, как ранее его учила бабушка. А затем и дедушка, заточивший память о ней в фотографии для потомков. Пускай и в уголке одной из них блестела черная атласная ленточка и на бумажной поверхности со старых времён остались досыхать застывшие слёзы.       Всё ему казалось до ужаса гармоничным и правильным. Русая макушка поднялась и пара карих глаз с восторгом взглянула на Джемина:       – Купаться можно.       – Так купайся,– отвечает Джемин.       – Эй, а ты? Возмущение Джисона забавляло. Хотя тот знал, что Джемин сегодня хотел заняться более приятным ему занятием: альбом и пенал в руках свидетельствовали о его намерениях. Однако Джисон ошибался, понял свою ошибку, когда Джемин положил свои "инструменты" у корней ближайшего дерева, подальше от воды, снял футболку и с разбегу отправился прямиком в воду.       – Ты что, думал, я пропущу всё веселье?– бодрым голосом заявляет Джемин, отплывая от берега подальше, спиной вперед. Вода за ним становится каламутной от потревоженного на самом дне песка. Вода оказалась холоднее, чем предполагал Джисон, но его яркая до невозможности улыбка – ещё более светлая, чем минутой назад, – того стоила. Она греет Джемина на расстоянии, отбирая работу у солнца.       После совместного заплыва Джисон всегда обещал побыть немного натурой для Джемина, чтобы тот смог проверить свои навыки, удостовериться, что способен нарисовать что-то поистине драгоценное. Прямо он, конечно, такого не сказал бы, но Джисон действительно был для него бесценным, дороже всех душ, населяющих эту планету.       «Твой по-детски невинный, милый облик, идеально стелился на "холст", пока кисточка двигалась в такт глубокого голоса.»       Каждое лето всегда проходит порознь. Дальние и не очень родственники сильно хотят видеть Джисона на своих празднованиях, а его бабушка с дедушкой – лишний час полистать с внуком старые альбомы с фотографиями. Джемин, один в глуши, сидел у того же окна и просто ждал осени.       Она наступает всегда долго в ленивом ожидании, но вопреки упущенным дням, друзья вновь неразлучны.       – У тебя есть какие-то планы на завтра? Пары же отменили, в город ехать не нужно,– звучит голос Джемина, заглушенный шуршанием пачки сухариков.       – Мне нужно доделать реферат господину Чону,– Джисон вздыхает, роняя голову на подушку, пластом укладывается на кровати.       – А он от тебя так и не отстанет, я посмотрю,– раздражение сквозило в голосе.       – Он тебе не нравится?       Слова прозвучали слишком утвердительно для вопроса. Какое-то подозрение закралось внутри Джемина, и молчать при таких условиях он не способен.       – Что ты подразумеваешь под "не нравится"?       – Всё. Особенно его молодой вид и возраст,– волнение в голосе было явным, словно стоит лишь дотянуться до Джисона и над ним враз вспыхнет электрическое поле.       – О чем это ты?       – Всё о том же,– Джисон резко поднимается, садится на кровати так, что его глаза встречаются с Джеминовыми. Пара сантиметров остаётся между их лицами и дыхание мешается в один единый источник тепла.– Я думал, что ошибаюсь, но скажи ты... правда, ревнуешь?       Вот он, прямой вопрос в лоб, пуля, прошибающая рёбра в точности рядом с жизненно важными органами. Таить было нечего, всё написано на лице, звучит тонким намеком в его голосе. Смотря в эти глаза, удивлённо раскрытые и блестящие, Джемин не способен на ложь. Даже если правда его переломает вдребезги.       – Да, ты прав, я ревную. Это ли ты хотел услышать? Я ведь твой друг и даже не девушка...       Джемин опускает глаза, хмурится, наклоняется ближе и сжимает в пальцах под собою плед. Сердце набатом стучит в висках, готово разбить тонкие сосуды и выпрыгнуть наружу. Джемин не двигается и дыхание его замедленное трогает чувствительную кожу.       Но в отличии от него, Джисон зря времени не теряет: резко подаётся вперёд, втягивает Джемина в настоящее безумие, пускает по телу электрический разряд в не менее чем 220 вольт. Губы Джисона на вкус напоминают его любимый облепиховый чай, который они часами ранее пили вместе на кухне, вязкий, тягучий мёд и терпкий миндаль – просто невероятное сочетание. Джемин втягивает чужую нижнюю губу, оттягивая, чтобы по новой прижаться, очертить языком контур, проникнуть им в чужой рот, выжимая из этого момента всё.       В этот день они хотели смотреть вместе фильм, но по стечению обстоятельств, свет во всех ближайших районах – их в том числе – повырубало из-за неисправности сельской проводки и нарисовавшейся осенней непогоды. Ноутбук разрядился быстро. Однако тогда на уме у юношей были далеко не сериалы или жестоко скинутые с кровати сухарики. Руки Джемина изучали каждый сантиметр, к кровати прижимая, лишая шанса на капитуляцию. Джисону казалось, они излучали волны, струились по венам электрическим током. Прокрученной миллионы раз кассетой они мысленно повторяли имена друг друга, сминая под собой простыни, молвя о чувствах через поцелуи на теле и звонкие стоны.       «Я жил тогда в доме ветхом, что почти доживал свои дни: он остался мне после деда – четыре стены и трухлявые пни.»       Дождь не стихал уже дня два. Джисон эти же два дня оставался ночевать у Джемина, когда они оба мокрые и уставшие возвращались с университета домой. Капли били по твердой черепице и тяжёлые постукивания звучали эхом, били пулеметной очередью где-то за толщей воды в каждом помещении, где на улицу выходили окна.       Свет в этот вечер снова был отключен. Переживать было не за что, конечно: телефон и ноутбук Джемин успел зарядить в библиотеке, скучно вдвоем не будет; единственное, что так уж беспокоило, это сохранность продуктов в холодильнике. Потом Джемин вспоминает, что его холодильник уже давно как стал общественным кладбищем для крыс-самоубийц, ещё, наверное, с первого курса.       Джисон мёрз. Ещё одной причиной для волнения было отопление, что так же зависимо от электричества. Котел хоть и работал на древесине, но казалось, что дров до вечера не станет, а идти за ними под дождём не логично – мокрое гореть не станет. Джемин укутал Джисона в зимнее одеяло, сам забрался в мягкий ворох, запустив ладони под чужую толстовку. Это ли то, что действительно нужно для счастья? Джемин не поддаётся сомнениям, пока подле него такой родной, милый и уютный Джисон. Он засыпает в этом омуте, прижавшись носом к изгибу чужой шеи, сопит у Джисона под боком.       И только на утро дождь утих, а ближе к обеду Джемин снарядился топором и пошёл в лес. На улице было приятно тепло и лучи солнца играли с прядями его угольных волос, чуть влажных после утреннего душа. Они прятались за разновидными стволами деревьев, прыгали с места на место, как и Джеминова влюбленная душа. И древесина под этими лучами быстро сохла – теперь она точно годится для топки; на случай очередной непогоды или сырости им будет, чем согреться.       Лес позади кончался, перед Джемином простиралась широкая земляная дорога – асфальта эта деревушка не видала ещё со дня основания, – а над головой в небе рассеивался какой-то странный дым. Джемин пошёл к его источнику.       И очень поздно осознал, что этим источником был его собственный дом.       Джисон был ещё там.       Уши тревогой залило воском, сквозь который были отчётливо слышны громкие удары сердца и отдаленно – сирена пожарной машины.       Джемин замер. Его не было всего час, чёрт возьми, этого не должно было произойти! Нет, не должно было, как вторил себе парень, стоя перед домом, чьи стены были плотно покрыты густой копотью, сожжены безжалостным огнем. Крик сам рвался наружу, пока горло больно саднило и голос не пропал вовсе.       м«И всё, что я помнил в том доме горело, и как-то так вышло, сгорел там и ты. Не помню деталей, не помню себя я, Только голос твой всё ещё слышен.»       Осень теперь навеки обрела насыщенных серых и черных оттенков, наполнилась несокрушимой болью в разорванной в клочья душе. Джемин может поклясться, что не вспомнит ничего после, как его от обломков оттаскивали немногочисленные соседи и медики. Парень был абсолютно разбит, безумен взглядом – это видели все окружающие и даже не пытались лезть с вопросами, чтобы утешить своё эгоистичное любопытство. Уже потом, глотая успокоительное в кабинете следователя, он узнает, что причиной возгорания стала неисправная проводка. И что они нашли Джисона. Его самого любимого, родного и обожаемого мальчика.       Которого больше нет.       Его тело нашли в их некогда теплой постели, полностью обгоревшее и обугленное. Почему он не проснулся от запаха гари и не стал бежать от разрастающегося пламени Джемин не понимал, не мог уложить это у себя в голове и принять.       Только потом, в состоянии граничащим между апатией и истерикой, он вспомнит, что последнюю ночь Джисону не давала спать настырная гроза. Он выпил снотворного. Он больше не проснулся.       Столько лет Джемин жил этими последними днями, тем счастьем и трепетом в сердце, что дарил ему Джисон. Жил в тысячах километров от места его захоронения, но всё равно вновь и вновь оказываясь на пороге сгоревшего дома. Он вымаливал прощение, коленями собирая на джинсах застывшую копоть, что осенние дожди не сумели смыть дочиста. Прощения за то, что ушёл тогда и оставил Джисона одного в пустом доме.       Он знает, что его уже давно простили, но остановиться уже невозможно.       «...вот и снова пришёл, ты прости меня, правда – вновь схотел повидать я родные края. Может тебя я надеялся встретить, Лишь Бог может знать, Я не знаю себя.»       В руках у Джемина был кейс, внутри которого разложены аккуратно палитра, кисти и масляные краски. В нагрудном кармане рубашки покоилась фотография, совместная, сделанная ещё в студенческие года. Она жгла кожу через ткань, заставляла вновь зайтись рыданиями, только в памяти всплывает на ней запечатлённый счастливый образ.       Джемин приехал сюда за единственной целью, верил, что это должно ему помочь. Он должен излить свою боль и жить дальше, как того хотел бы его Джисон. Унять же боль художника способно лишь творчество, стекающая каплями с холста краска и твердая широкая кисточка в ни раз дрогнувшей руке. Та самая фотография стала его натурой, где Джисон стоял на фоне их старой школы и улыбался ярко, довольный успешными результатами экзамена. Джемин смотрит на эту улыбку и мазок за мазком переносит на чёрный, возведенный из сожженого дуба холст.       «Кистью ведя по обугленным стенам, я являю улыбку твою. Ты жив, я бы так не позволил, сгореть ей без памяти в тихом лесу.»