Фейерверки

      Ацуши сидел на набережной, привычно подмявшись клубком и обняв колени. Он всё прокручивал в голове последний разговор с Дадзай-саном.       «Я бы хотел уйти также красиво». Верно. Именно это сказал Осаму.       — Ацуши… — тигр чересчур светлый для полного слияния с вечерней теменью, но детектив, глубоко ушедший в себя, всё равно того замечает не сразу. — Ты до сих пор сторожишь берег реки.       — Да. — Оборотень разгибается, — на случай попытки утопления. Не врите мне, что пришли сюда не за этим. Будто не вы несли тот бред с летними утопленниками и красивой смертью.       Натренированное ночным чтением зрение суицидника улавливает ожесточившую черты юношеского лица решительность, когда парень пружинисто вскакивает на ноги.       — Хэй, Ацуши! — Дадзай отсалютовал ему книжонкой в красной обложке. — Вообще-то из всех способов я предпочитаю повешение. Можешь не волновать….       — Знаете, мне всё равно! — ожесточённо перебил подросток. — На похожем берегу вы тогда спасли меня от голода, дали смысл жизни. — Ацуши топнул ногой, шкрябнув подошвой по земле. — Неужели я не смогу ответить тем же?       Тигр приближается. Бездумно выбрасывается вперёд.       Весь юношеский максимализм разбивается о тихое: «Ацу-кун» — кроткое и безжизненное. Дадзай медленно качает головой — даже не думай — выставляя вперёд забинтованную руку. Это всё равно не спасает от обнимательной тигриной терапии.       Сбитый с толку Осаму неловко гладит спину второй ладонью, пока Накаджима трётся носом о костяшки своего семпая, дожидаясь осторожного прикосновения к лицу.       Слабость в теле заставляет опуститься на землю у его ног, сдирая кожу на коленях.       — Неужели я и тут абсолютно бесполезен? — повторяет тем же тоном, каким задал предыдущий вопрос.       Жгучим стыдом окатило с ног до головы, смущение пятнами лихорадки оседает на щеках. Дурак. Ну и дурак же!       Прячет горячее лицо в ладонях, мечтая провалиться в самый ад.       — Простите… — сумбурно оправдывается шкет. — Я совсем запутался. В себе. В вас.       — А знаешь… — он откладывает треклятое «полное руководство по суициду». Опускается рядом, пачкая пылью светлые брюки. — Попрактикуйся на Кёке-тян, она явно в тебе заинтересована. Это куда лучше, чем тратить время на безнадёжного Неполноценного. Отвлекись.       Что? Кёка- тян? Она слишком маленькая.       Парень вспоминает ту единственную пощёчину, полученную от детектива — крепкую, трезвящую. Будто испытал ее снова. М-да. Чуя бы от смеха помер из-за общего идиотизма ситуации.       Тигр опять бросается на Дадзая, стискивает Фантомно трещат рёбра. Хватка у парня ничего так.       — Ацу-кун… идём домой. Ты замёрз.       Нагретый плащ ложится на неистово дрожащие плечи, укутывая. Приютский мальчишка отчаянно хочет схорониться в этом моменте, свернуться клубком за грудиной Дадзая. И согреть-согреть-согреть мягкой кошачьей натурой остывшее сердце.       Ацуши жмурится, кутаясь плотнее. Колени нещадно саднят при попытке закарабкаться на наставника.       — Ну, Ацу-ши-и, — тянет едва ли не жалобно, привыкая к столь тесному эмоциональному сближению с воспитанником. — Я же не потащу тебя к себе домой. Куникида-кун утверждает, что я резко отрицательно влияю на молодёжь агентства.       — Ос-саму, — всхлипывает Накаджима, поправляясь заплетающимся языком — … -сан. Не пытайтесь умереть. Пожалуйста. Вы нужны Йокогаме. — Ох, едва ли ничтожный суицидник нужен огромному городу, давящему на плечи двух разбитых людей мраком ночи. — Мне. Многим. — семпай по-отечески стирает комфортно-холодными пальцами слёзы со воспылавших негодованием щёк. Ацу в запале — шепчет что-то ещё о том, как дорог ему детектив. Что-почти-отец.       Осаму же слишком опустошён морально, чтобы объяснять расплакавшемуся кохаю тонкости бытия и бренность жизни.       Ацу тешит себя тем, что карие глаза чуть менее безжизненны, когда, осмелев, прижался ко вздымающемуся от дыхания боку детектива, и на всю улицу раздалось мурлыканье. До неприличия громкое.       «Живите. Ради меня».

***

      Ацуши робко обмотался одеялом, в скудном свете ночника рисуя всякую бессмыслицу на многокилометровых, как казалось самому оборотню, бинтах наставника.       Маркер для рабочих заметок в тонких юношеских пальцах зачем-то оказался жизнерадостно-жёлтым, — без интереса подмечает суицидник, глубже зарываясь в казённый футон общежития агентства.       Коряво начерченный тигр тянулся от запястья неровными линиями лимонного цвета.       — Это чтобы вам не было одиноко, если меня не будет рядом. — Тяжко вздыхает, откладывая пишущие принадлежности. — И, пусть я не великий художник…       — Как колени, не болят?       — А… пустяк. — Ацу отрешённо сдирает пластырь. — Уже зажило.       Белоснежная голова опускается на плечо, автоматически пригвождая к месту.       Ацуши ещё такой ребёнок. Взрослый и надёжный (последнее опроверг бы Чуя и ещё пол-Йокогамы) он, Дадзай, не вправе кинуть тигра в одиночестве сражаться со всем этим миром. Потому, что однажды мальчик пережил подобный травматичный опыт.       Он в этот момент до боли напоминает хилого Акутагаву.       Отворачиваясь к стене и баюкая у груди изрисованную — теперь не только шрамами — руку, Осаму решает, что одержимые подопечные — его карма по умолчанию.       Накаджима с того вечера ненавидит фейерверки и слишком любит Дадзай-сана, чтобы позволить ему бессмысленно умереть.