Тело

Казалось, еще одно касание — и точка невозврата неизбежна. Каждый сантиметр тела обжигал — рассудок терялся в томных, тихих стонах Леви. Они будоражили воздух, хватали последние нити разума и разрывали. Взгляд предательски возвращался к их обладателю, тело не слушалось, а голова была пуста. Если бы он хотел, то объявил бы мысли гнусными изменщиками: они оставили его в самый важный момент, забрали контроль и веру. Забрали все, однако дали намного больше. Дали то, что было скрыто за замками, в темном подвале подсознания, куда в здравом уме и не подумаешь ступать. Он бы многого не сделал, будь его воля. В Либерио каждая улочка пробуждала в нем воспоминания о детстве, первых порах юности. И каждая пропахла ненавистью и страхом. Страхом, который многие подавляли в себе. Затуманенный, помутненный от странного влечения взгляд казался единственным, что Зик хотел видеть. Не кровь, не страх, не ужас — серые глаза, околдовавшие самым беспощадным образом. В ночи они не гасли — заражали своим блеском все живое внутри. Яд. Инфекция. Он чувствует, как оно пропитывает насквозь не только тело, но и душу. Запятнанная страхом, пропитанная криками душа должна быть мертва. Йегер как-то поверил в это и облегченно вздохнул. В некотором роде это была свобода: никаких терзаний совести, никакой слабости. А душа жила — она всего лишь притаилась в нем и ждала хотя бы минуту свободы, чтобы напасть так же неожиданно, как напали когда-то они на людей, невинных и верящих в будущее. Зик тоже верил, но слепо. Он просто не видел своего будущего, сроком в тринадцать лет. А потом появился он. Холодный настолько, что реки покрывались льдом. Бесстрастный, сильный и раненый. Шрамы на теле не были уродливо разбросаны, не бросались в глаза сразу, но все же замечались. Хотелось коснуться каждого, провести кончиком пальца и попросить прощение. Он знал, что за каждым кроется прошлое — ужасное, неизменное прошлое капитана, бандита и обычного человека. Неровные, светлые шрамы скрывали за собой всю боль одной души. И как она копила их? Неужели несла их все это время? Тонкие, но сильные запястья дрожали. Зик сжал их крепче, уверенный, что останется пурпурный след, поднял над темной головой и коснулся, почти невесомо, теплыми губами крепкой шеи. Рука дернулась, будто Леви хотел вырвать ее, схватиться за что-то, но его опередили: сжали за обе ладони, скрепляя непослушные пальцы и держа как что-то единственно ценное. Он не противился, наоборот: сжал в ответ, лихорадочно цепляясь подушечками за костяшки. Ему что-то шептали — не было сил разобрать. Не было сил бороться, но и сдаваться не позволяли. Наследник звероподобного тайно проклинал свою судьбу. Затем увидел воспоминания, понял многое для себя — и потерял того мальчика с презираемой повязкой элдийца. Чужая кожа отвечала мурашками и еле уловимой дрожью на короткие укусы. Зик замер на мгновение, уткнулся носом и почувствовал непонятный аромат: солоноватый, с нотками трав и мыла. Задержался, чуть приоткрыл рот. Не может отстраниться. Нет сил. Тело не слушается, в голове сумбур. Что-то отдаленно шепчет остановиться, уйти, однако он не слышит, или не хочет. Зато слышит другое: остаться в плену трав и мыла, будто это возможно. Он давно привык к едкому запаху пыли, войны, будто тот был родным. Табачный дым приелся за все годы — он точно был родным. Неделимая его часть, помогающая на время забыть об ужасе вокруг, впасть в легкий транс и видеть только отдаляющийся клуб дыма. Порой это было единственным, что он хотел видеть, чувствовать. Казалось, Леви делал с ним то же самое, но эффект куда сильней. Зик чувствовал неестественный трепет перед ним. Отдавал власть над собой, послушно отрывался от влажной шеи и менял положение: Аккерман надавливал на его грудь ладонями, сжимал и раскачивался уже сверху. Йегер никогда не отличался покладистостью, но сейчас застыл, чувствуя гулкие удары о грудную клетку, хриплые стоны и полное доминирование над собой — приятное и желанное. Он приподнялся, прижимаясь к Леви и вздрагивая от прикосновения торса к члену. Липкая смазка стекала по нему, и Зик ощутил пламя. Их словно окружил купол тепла, на границах пылающий огнем и едва касающийся сплетающихся тел. Он убрал темные пряди с влажного лба, припал губами к розовой скуле, неровно дыша. Если гореть, то вместе и в прах. Он бы отдернул себя за нежность, трепет; напомнил себе, кто они, но утонул, пропал навеки. Контроль утерян окончательно. Зик почувствовал, как шею обвили чужие руки, прижимаясь теснее и словно разрешая эти касания. Он зарылся рукой в волосы Аккермана, сжал их и оттянул голову назад, открывая простор для большего. Искусанная шея, трепетно вздымающийся кадык и пурпурно-синие следы приковали к себе потерянный взгляд. Они точно будут с Леви долго — как напоминание о том, что это не сон; о том, что он наслаждался. А Зик наслаждался только одним взглядом на свою работу, отчего впал в недолгий ступор, из которого его вывел протяжный стон и нарастающаяся тягость в паху. Крепкие пальцы впились в кожу на спине и шее Йегера. Он коротко закусил губу и тут же поймал приоткрытые губы, целуя жадно, мокро, словно никак не мог насытиться, словно ему было мало, ничтожно мало… Куда больше? Он ведь и так получил то, на что даже не надеялся… Однако, это лишь верхушка его желаний. И не все связаны с плотью. Не все окутывали в негу. Он чувствовал конец и стоны в свои губы, от которых разум плыл, туман стелился перед глазами и руки сами хватали упругие ягодицы, ускоряли их движение. Все оказалось слишком быстрым, при этом не поменяв ничего. Как ночь с падшей женщиной… Зик мысленно отдернул себя. Нет. То, что он чувствовал с ними — похоть, вожделение, примитивные инстинкты, и то, что с Леви — страсть, трепет, желание утонуть в его запахе, ощущениях, нельзя было сравнивать. Это нечестно по отношению к себе. Обман чреват собственной гибелью, но правда — гибелью для них. А что правда? Имеет ли она место быть? Нужна ли она им? Хотят ли они слышать ее? Хочет ли Зик принимать ее? И все же яркие вспышки, звон в ушах и томный, тихий стон над ухом говорили обо всем. Зик Йегер долго не мог понять, как позволил себе слабость, но сразу понял ее мотивы. Он запомнил необычный и до одури приятный запах мыла и трав. Слышал его повсюду, даже там, где его априори не может быть; надеялся вновь почувствовать так же ярко и близко; понимал свое поражение перед ним — добровольное и признанное сразу же.