я не противлюсь судьбы своей.

      — ты говоришь, я, — демон? — раздался громогласный голос за спиной.       с каждой секундой становилось всё страшнее и страшнее, мир зарывался сам в себя, уходил, сдвигался. серость и унылость попросту заполонила собою всё, что находилось в зоне видимости, и вне её том числе. всё меркло, сияло, бушевало, и мишка даже не знал, что можно сделать с собой, чтобы наконец прекратить весь этот ужас. в бессилии он закрыл глаза. беспомощно выставил ладошки от себя, смотрелось это, вероятно, жалко, и ему даже показалось, что средь сих звучных и невозможно давящих издыханий всего живого, он услышал смех. тонкий, такой переливающийся. он насмехался над ним. и ему, если сказать начистоту, не было до этого дела.       горло саднило, хрипело, слюна вся иссохла, и казалось, что прямо сейчас и придёт смерть, но она не приходила, а пока она не приходила он всё стоял, вытянув руки, жалобно вздыхал, немо прося пощады. секунды превратились в часы. часы в вечность. он не чувствовал потока времени. поэтому снова так же жалко и беспомощно кивнул головой, подтверждая слова прежде сказанные этим. этим кем-то. просто кивнул, ожидая, что тот лопнет от гадкого смеха, раздавит его как букашку.       — так и есть! — произнёс голос с гадкой усмешкой. — со мною не видать тебе удачи!.. — кричал он в бесшумном смехе корчась. он издевался, перемывал своим глумлением мишкины кости. он просто хохотал, он это чувствовал. не слышал его поганого смеха, но чувствовал. чувствовал сполна. чувствовал, как этот голос проникает вглубь его души. проникает в сознание и бьётся, бьётся обо всё, что только можно. изничтожает собой.       миша попятился, споткнулся о едва приметный камень, который, вероятно, остался среди бури, неясно как, ведь казалось, что даже его самого этот ураган унёс бы с лёгкостью, с такой же лёгкостью, с который мишка унёс бы, к примеру, колосок с поля.       — навеки моё дело — зло и месть, для демона не может быть иначе! — прогремел голос над головою. мишка попятился вновь. упал, ушиб локоть, он не понимал, откуда все эти вещи, о которые он мог споткнуться, встрепенуться, упасть или вовсе пораниться. потому как казалось, что ветер попросту придавил его одного к земле, унося с собою в невиданное далёко всё, что только можно.       — отпусти, — прохрипел мишка срывающимся голосом. почти и вправду хрипел. как будто прокашлял эти слова, от того, что в груди его собственный голос и в принципе он уже практически отмер, перестал чувствовать живость он самого себя. — отпусти, пожалуйста! — проговорил так же сипло он.       голос замолк. на секунду, мгновение. может быть и минуту. возможно и на несколько. вероятно, даже на час. на часы. дни. годы. он просто исчез. миша едва успел подумать, что вот — всё. всё кончилось. прекратилось и избавило его от сего ужаса, что проник в самую душу и убивал всё его нутро полностью. так, что даже пальцем шевельнуть было страшно. страшно всё. потому что демон, как он сам себя величал, мог сотворить всё, что только придёт в его демонический разум. всё, что бес пожелает. всё, что деспот захочет — исполнит он же сам, на потеху себе же. потому что управлять сим миром он мог, потому что вся земля ему была подвластна, так, так и никак иначе — думал мишка. потому что сам, на собственном опыте только что в этом убедился.       мишка не думал, что может что-то поменяться. он думал, что этот гад его попросту убьёт. убьёт, измучает, искалечит, переломает все кости, изничтожит, сможет сделать всё, что только пожелает. потому что может. возможно, ему захочется запереть его в кандалах и оставить мреть от голода. возможно, ему захочется гнать его в шею, да так, что ноги отвалятся, и то, это — это только минимальная уплата за то, что горшок вообще видел его. возможно, ему захочется натравить на него всех, кого он знает. может быть, прижжёт пожаром, а может, ливнем и потопом извести пожелает. быть может и вовсе волков почуяв у старого, иссохшего леса, где живности не было лет уж как сто, волков, что голодом исхудавши ждут любую добычу, нападут так, что и глазом моргнуть горшок не успеет.       всё было возможно.       и мишка, дрожа, раскрыл в каком-то смятении глаза. увидел свет. в свету и подавно разглядеть ничего не удалось. он просто бил, бил в глаза своей яркостью. посему мишка вновь зажмурил глаза и потёр их, всё ещё не произнеся и звука.       — ты! — прозвучал голос. мишка зажмурился только сильнее. — ты не такой, как все другие, что смели очами лицезреть мои проказы удалые. ты не такой, как те, что жалко требовали пощадить, не так как ты, нет — они кричали, в ярости молясь, в попытках али как меня угомонить.       — за что ты так измучить их хотел, владыка? не уж-то тебя они задели своими страстными, напыщенными, неумелыми словами? не верю я тебе, бесовской корысти отродье. ты изничтожишь всё живое, и меня, лишь только пальцем укажи — всё выгорит в сию секунду, я не знаю, каким бы мог я быть глупцом, чтобы поверить в твои россказни, и выдать сам себя тебе живцом.       — обожди! — прогремел голос. — ты мне нравишься, малец. ты не поймёшь ни в кой момент, пусти же в миг домыслы мои в свои чертоги разума, мыслю́, что ты — и есть моих скитаний и целей проводник. возник ты, и остался в памяти, навеки, останешься там и по прошествии веков.       — я обожду. — изрёк горшок. — я подожду, рассказывай, давай, глаголь всю истину мне, иначе — не побоюсь я смерти и сожгу тебя на вымышленном мною же костре.       — чем я заслужил судьбу несчастного изгоя? — жалобно зарокотал голос, в ответ на речи мишки. он понимал, что тот нынче осмельчал. услышав, что голос не будет измываться над ним, он решил, что может пользоваться своим положением, но он так же и не боялся искупления. странный он, странник. странный, но разве и не за это его демон и облюбовал?       тот незамысловато пожал плечами, уже слегка привыкши к ярчайшему свету. ему казалось, что теперь он явно видел очертания плеч, могучих плеч в сием огне, но возможно это лишь биение солнечного удара по тёмновласой макушке.       — постоянно доставать себя вопросом — «кто я?». мысли, что я демон, часто выжить помогали. люди же повсюду так меня и называли! — говорил голос всё более спокойно. он уже прекратил так же громогласно орать, кричать и бушевать в гневе. сейчас он говорил весьма спокойно, без каких-либо скачков своего и без того высокого голоса. — ты, зловещая луна!.. в мои муки влюблена. отобрав души покой, что ты делаешь со мной? может, ты мне дашь ответ — почему весь белый свет, обозлился на меня? для чего родился я?..       голос помрачнел. он уж совсем не излучал те же нот, что были ране. теперь он полностью излучал лишь боль, страдание и горечь. мишка чувствовал это. он чувствовал, что ощущал голос, произнося все эти слова. он понимал, что скорее всего это больно. не только физически. он понимал, что скорее всего демону нынче и ране тоже было совсем уж несладко. ему стало жалостно его от того, что он, казалось, в этом же свету видел, как по мягкому, аккуратному, светлому и чистому лицу текли слёзы. немного. возможно, всего одна слеза, но даже если и одна — она точно была наполнена всей болью, что демон испытал за сий недолгий срок., а возможно и долгий. это ещё один повод разузнать про него немного больше.       — помню, как толпа крестьян убить меня хотела. — продолжал свой однобокий монолог демон, даже не пытаясь дождаться хоть какой-то реакции. — после инквизиторы калечили мне тело. всё восстало против молодого некроманта, сделав меня мучеником моего таланта!.. — болезненно говорил глас в дали, но в то же время совсем рядом. он находился здесь., но казалось и вовсе вдалеке.       мишка вытянул ладони дальше. он хотел, — не зная сам для какой цели, — коснуться его. демона. хотел коснуться его, почувствовать… плоть? возможно он живой. скорее всего он живой. иначе почему он разговаривал? и почему мишка слышал его? почему слышал этот надрывной, напыщенный голос?       почему чувствовал присутствие демона? почему мог ощутить его длани, будто бы касающиеся его плеч, в попытке хоть как-то коснуться таинственного, бравого и полоумного незнакомца? почему мог ответить ему? мало того — он мог с ним говорить.       и он отвечал. это больше всего волновало мишку. удивляло., но в большей степени волновало. неужели он сам некромант, способный толковать с демонами, аки с обычными людьми? неужто он сам, собственной персоной, миша, горшок, по-обыденному простак, наивный до глубины души, способен слышать самого деспота, из преисподни сбежавшего, того, кто пришёл из пламени, переменился в собственном мире и переродился в образе самого демона?       он мог. он говорил с ним. говорил, отвечал. миша отвечал. отвечал и чувствовал ментальную связь с ним. как бы… обнимал его в ответ. понимал, что ему этого хотелось бы… наверно., но если же он не пожелал отомстить за такие неугодные ему близости, значит против он точно не был. мишка так рассудил.       но смерти он не боялся. даже если страшному, великому и ужасному колдуну-некроманту-демону-самому-страшному-что-мишка-вообще-мог-представить захочется его убить — он покорно примет свою участь. зачем бояться того, что тебе предначертано? пусть даже ты этого не очень-то хочешь. многие примут это за слабость. да что там многие — все так и подумают. мол, чего же ты не борешься, раз не желаешь смерти? глупец!       но разве не это мгновение назад и истолковал мишке демон? разве он и не сказал, что убил бы его в тот же миг, как только он начал бы вести себя как каждый, кто встречал сего страшного повелителя этих бесплодных, скучных, почти мёртвых земель?