Мятные фишки игры тик-так

Однажды ночью, когда я сошёл с ума от одиночества, мне привиделось дерево на холме и сидящий под ним старик. Закатное солнце золотило его седину и белоснежное одеяние, шитое из дорогой парчи. Он курил табак из листьев островерхого дерева Чи, что растёт за пределами запада, и раскладывал мятные фишки для игры в тик-так, пришедшей к нам из песков далёкой Харизии, единственной ставкой в которой является время. Он ждал меня, не меня – так другого, но улыбнулся мне и предложил присесть. Увидев же, что мне знакомы зелёные фишки, он спросил: «Ты знаешь, чего стоит один-единственный закат?» Но я не знал, а потому согласился слушать. Дабы скоротать время, он предложил мне сыграть в тик-так, ибо воистину эта игра была создана богами для того, чтобы служить приправой к беседе. И я, сошедший с ума от одиночества, запоминал его рассказ. Я заплетал свои длинные волосы в косы, чтобы как-то занять руки, передвигая свои фишки из перечной мяты силой мысли. Он говорил о годах своей жизни, о людях, которых встречал за срок, отпущенный ему. О божественных и чуждых законах, о плодах дерева Ши, из которых весной вылупляются мотыльки, о песчаных демонах, что живут в миражах домов. О том, что запад – это ещё и восток. Он говорил – и передо мной журчали реки, разрушались города, отправлялись в свой первый полет облака, цепляя брюхом вершины гор. Текло уходящее время. Я очнулся, лишь когда он прервал свой рассказ, а солнце наполовину скрылось за горизонтом. «Тебе больше не на что играть, мой мальчик», – рассмеялся он и выдохнул из трубки последние листья дерева Чи, повисшие между нами, подобно радуге. Я в ужасе поднёс к глазам одну из моих кос, цвет из которых ушёл в его волосы, окрасив их рыжим, и содрогнулся, увидев сетку морщин на руках. Я проиграл, но помнил, что пока двое сидят за игрой в тик-так, их время не принадлежит никому – и обоим сразу, что можно ещё всё перевернуть. Сейчас я был стариком, а он – наивным юнцом, а потому я спросил: «Ты знаешь, чего стоит один-единственный закат?» И предложил сыграть, поставив на кон последнее, что у меня осталось, то, чем не имел права распоряжаться – вечность своей души. Но он поставил куда больше – всё, чем он владел, всё, что делало его им. И я рассказал ему о суровом восточном ветре, что приносит с собой каждую осень тысячи снежных стрекоз, о сумраке подземных пещер, в которых зреют до поры людские судьбы, о верхнем течении Леты, в котором стирают свои печали русалки, о северных девах, что не боятся мужских объятий, о трепетных чарах весенних моровок, от которых в горле становится горько-горько и хочется бежать без оглядки. Я рисовал перед ним равнины, и лес шумел у наших ног, не в силах прервать нашу игру. И я чувствовал, как с каждым образом возвращается ко мне моё время, как слабеют оковы проклятой игры. Аромат мяты пропитал все наши мысли, дурманя сильнее, чем дым, выдыхаемый курящим листья дерева Чи. И вот, в тот самый миг, когда солнце скрылось за горизонтом, я сказал: «Один-единственный закат стоит гораздо больше, чем силы всех демонов этого иллюзорного мира, один-единственный закат стоит больше, чем прожить свою жизнь с конца до начала,»– и рассмеялся. Он посмотрел на меня, на то, как я встаю, пританцовывая от нетерпения, и рассмеялся – закашлял? – в ответ. И я ушёл, подгоняемый своими новыми крыльями, ушёл, не попрощавшись, исчез, стремясь насытить свой новый голод, стремясь утолить свою новую жажду к перемене мест. Я забрал у него больше, чем время, потому что единственно равной ставкой человеческой душе может стать только вся сила древнего существа. И, уйдя вот так, забрав то, что заменяло ему душу – а мне стало силой, я оставил его умирать.