Цитрус

      То, как заводят романы люди, подобные Джемину, Ренджун понимает с первого взгляда — будто падают на цирковом батуте, легко и глубоко, чтобы оттолкнуться и взмыть вновь.       Второй столик слева. Вип зона, где дым кальяна густой и пахучий, горчит в горле непрошенными сожалениями и неверными решениями. Тогда ещё незнакомый, он сидит весь холеный и привлекательный — строгие брюки, брендовая рубашка, небрежно выправленная краем и расстёгнутая на одну пуговицу больше, чем было бы прилично. Губы его, словно навсегда застывшие в кошачьей, лукавой ухмылке, тянутся в стороны, обнажая ряд белых зубов, когда их глаза встречаются.       Таким, как Джемин, хочется дать всё и сразу.       Но Ренджун привык брать. Пока он берет высокую ноту, и весь будто растворяется в этом звуке. Бар шумит, шуршит и бормочет — всё это стихает, словно перед финальным ударом грома, и он обрывает ноту, впитывая сладостное напряжение — оно взрывается аплодисментами, и Ренджун улыбается, и даже на мгновение забывает о сидящем за столиком номер два. Наблюдатель ловит его на спуске со сцены, и разом обволакивает пряным, душным ароматом.       — Хей, — шепчет, и ресницы его накрывают паскудливо сверкающие, развратные глаза. — Я Джемин. Могу я купить тебе выпить?       Была бы его воля, Джемин сунул бы пару десятков долларов за резинку ренджуновых трусов — но Ренджун одет с головы до ног, он в шёлковой белой рубашке, брюках и лаковых ботинках, и Джемин улыбается, будто раздевает его и ощупывает там, где приличные люди не трогают малознакомых парней:       — Ты хорошо звучишь.       «Подо мной звучал бы ещё лучше», — повисает осторожной, кислотной ноткой на языке.       Говорят, что если жизнь подсовывает тебе лимон, то надо сделать из него лимонад. Но Ренджун готов поспорить, что большинство людей предпочли бы запить этот кислый цитрус текилой — все мы иногда отчаянно желаем получить удовольствие здесь и сейчас, оставив оплату счета себе завтрашнему.       — Текила. Меня зовут Ренджун — но ты, думаю, уже знаешь.       Он шептался с Джонни, их барменом, и тот вначале кивнул, потом помотал головой — Ренджун видел эти жесты почти каждый вечер, но не каждый любопытствующий недопоклонник решался заходить дальше. Джемин зашёл.       Любопытно.       Ренджун усаживается за чужой столик, скрестив ноги. В голове туман сгущается лишь больше, предвкушение щекочет под коленками, и пальцы подрагивают, потеряв хватку на рукоятке микрофона. У Ренджуна есть идея, чем можно заменить её. Фрейду бы понравилось. Но пока он хватает мундштук, чтобы затянуться до чёрных мушек перед глазами, и дым наполняет его изнутри — горячий, горький, кусающий лёгкие апельсиновым, хмельным послевкусием. Горло саднит — кто-то перестарался, кто-то был слишком громким, жадным до сладкого.       Ренджуну всегда было мало. Пения — мало. Алкогольного веселья — мало. Душного приторного дыма в лёгких — мало.       И очень, очень мало трепетного пульса под пальцами и языком.       Стеклянно на стол шлепается поднос с заказом. Джонни смотрит внимательно и пристально, и в глазах его осуждение пополам с восхищением. Ренджун улыбается, когда взглядом цепляется за тонкий розовый шрам на его левой ладони. Вспоминания разгоняют кровь внутри до сумасшедшего бега, тепло занимается от него в низу живота, и мышцы приятно тянет.       Ренджун знает, что Джонни смотрит на него каждый вечер, когда думает, что он не видит. Тоже вспоминает о том, что было полгода назад? Ренджун готов поспорить: Джонни жалеет лишь о том, что это больше никогда не случится.       Ренджун мажет языком по собственному запястью, чтобы после небрежно рассыпать мелкую соль. Она кажется неоновой в тусклом свете бара — волшебная ведьминская пыльца, последний ингредиент адского зелья, — и Джемин глядит, словно завороженный.       Солено. Остро. Обжигающе.       Безумный коктейль, отказаться от которого Ренджун даже не станет пытаться.       Он отставляет пустой шот в сторону и впивается зубами в лаймовую дольку, глядя, как Джемин медленно придвигает к себе свой собственный шот. Пальцы его наверняка прохладные и сухие, и Ренджун думает о том, каково было бы ощущать их внутри. Жар становится невыносимым, гнетущим и приторным — Ренджун чувствует, как дискомфортно и приятно член упирается в ширинку, и кусает губы до боли — ей никогда не стать отрезвляющей, напротив, она лишь сильнее поддаёт кислорода пламени, занимающемуся внутри. Джеминово адамово яблоко дёргается — грешный кусочек запретного плода, застрявший в глотке, и Ренджун, роняя в себя второй шот, не сдерживает смешка. Чужой взгляд жжется, как оголенный провод, приклеившись к разомкнутой мягкой линии губ.       — Что?       Джемин мотает головой. Он придвигается ближе — лицо разукрашено сумрачными тенями, улыбка ядовитая и многообещающая, ей бы соли щепотку и цитрусовую едкую кислоту, — шепчет на ухо горячо:       — Подумал: такая же сладкая на вкус твоя кожа, как и голос?       И это чёртово бинго. Ренджун глядит ему в глаза открыто, долго, а потом лижет запястье снова, чтобы посыпать солью.       — Хочешь попробовать?       Джемин пробует, и значит, ему больше нет пути назад. Его глаза блестят текилой, и неоновые всплески подсвеченной солью разбавляют черноту зрачков. Ренджун целует его первым, и Джемин дышит сорванно и жарко, а после жмется ближе, чтобы лизнуть кожу за ухом, и рукой незаметно проникнуть под шёлк рубашки, погладить поясницу.       — Может, отправимся туда, где не так шумно?       Слова вибрируют, вливаясь в кровь с движениями языка на коже — Ренджун запускает в чужие волосы пальцы, тянет, пока джеминовы глаза не закатываются блаженно, и короткий вздох не покидает грудь. Он выпутывается из объятий и встаёт. Голова кружится, и не понятно, чего в этой цирковой карусели больше — алкогольного отравления или томительного предвкушения, и Ренджун снимает свою куртку с вешалки, а потом льнет к барной стойке, чтобы шепнуть тревожно глядящему на него Джонни:       — Я ненадолго. Как думаешь, часа нам хватит?       Джонни не отвечает ничего, только поджимает губы. Левая ладонь его до побеления костяшек сжимается на белом вафельном полотенце, он отворачивается, чтобы принять заказ у посетителя, и больше Ренджун не смотрит, потому что Джемин тянет его за талию к выходу.       — К тебе или ко мне?       Ренджун облизывается, хихикает и качает головой:       — Я не могу уйти надолго. У меня ещё несколько номеров этим вечером. Но мы можем пойти в мотель.       За стойкой Лавлес, как всегда, Айрин — лицо её ледяное и бесстрастное, и глядит она так, будто впервые Ренджуна видит. Он напоминает себе оставить хорошие чаевые: не так много людей в наше время довели своё равнодушие до искусства, и это стоит ценить. На этот раз им дают номерок от двести двадцать пятого, и Ренджун всхлипывает, когда его нетерпеливо прижимают к стене в коридоре, стоит двери за спиной закрыться.       — Хочешь чего-нибудь выпить?       Джемин раскрасневшийся, волосы стоят во все стороны, и твердость недвусмысленного характера натягивает его брюки — но вдруг пытается быть джентльменом, и Ренджун прихватывает губами мочку его уха.       — Хочу на тебе прокатиться.       Он ловит с восторгом чужую дрожь, и нетерпение — Джемин подхватывает его на руки, чтобы в следующее мгновение опустить на кровать. Мажет языком по шее, расстёгивает рубашку и долго мучает удовольствием, оставляя слабые метки на коже: не совсем идиот, видимо. Ренджун позволяет ему подобное с ленивой небрежностью — пусть мальчик поиграется.       — Ты такой красивый. Не могу поверить, что ты сейчас здесь, со мной.       Всхлипывая, Ренджун выгибается навстречу жадным губам, и Джемин стягивает с него трусы, мокрые от смазки. Придется выбросить — не то, чтобы Ренджун не ходил без белья под брюками раньше, но всё же это не так комфортно, потому что всё чувствительное ужасно, и он возбудится снова. Из прикроватной тумбочки он достает презервативы и смазку, и Джемин поднимает насмешливо бровь.       — Мы же в лав отеле, — Ренджун толкает его, заставляя улечься на постель. Стягивая с себя штаны, Джемин фыркает, глупая, неуместная ревность скользит в его тоне:       — И много кого ты приводишь сюда, чтобы заняться любовью?       Это вопрос из разряда тех, что ниже пояса — буквально и фигурально, и Ренджун ухмыляется, выдавливая смазку на чужие пальцы:       — Тот, с кем я займусь любовью, всегда приходит сам.       «А с тобой я просто трахаюсь».       Он вздрагивает, всхлипывает задушенно и сладко, когда ощущает неторопливое проникновение. Джемин тянет на себя, заставляя улечься на грудь. Сердце его стучит в самое ухо, и Ренджун прислушивается, жмурясь и приказывая себе расслабиться.       — Ты такой узкий, детка, — бормочет Джемин, двигая рукой, и Ренджун хмыкает, подаваясь навстречу движениям. — Не могу дождаться, когда буду внутри тебя.       Кожа его под пальцами горячая и гладкая, когда Ренджун, наконец, насаживается по самое основание, выпуская наружу сладострастный стон. Джемина сразу много, он так глубоко внутри, что слёзы режут глаза — Ренджун не думает, что сможет когда-нибудь привыкнуть к этому чувству наполненности, несущему наслаждение. Ему всегда мало, он всегда чувствует остро и ярко, и не считает нужным скрывать это.       Пожалуй, потому все они желают вернуться, чтобы получить ещё.       Он приподнимает бёдра, опускается с грязным, влажным звуком — Джемина всего передёргивает, он выгибается на постели, и низкий, грудной стон полосует сгустившийся воздух. Ренджун упирается в матрас, напрягает мышцы, и с каждым вздохом и движением обжигающе пламя внутри становится яростнее, отчаяннее — он всхлипывает, дрожа и задыхаясь, впивается зубами в открытую кожу джеминовой шеи, и тот подаётся до упора резко, сжимает пальцы на бедрах болезненно терпко, отправляя сознание, словно пушечное ядро, в бесконечную, сладостную пустоту.       — Вау, — чужой вздох касается чувствительного уха, и Ренджун, всё ещё не отдрожавший, в лихорадочной пульсации своего разрушенного удовольствием тела, улыбается. — У тебя есть ещё немного времени? Мы можем принять душ вместе.       Время у Ренджуна есть, но вовсе не для Джемина. Он тянется, чтобы оставить поцелуй на его податливо раскрывающихся губах.       — Может, в другой раз.       Вместе они собираются и выходят из мотеля — десять долларов отправляются в книжку с карт-ключом от номера, и Ренджун глядит, как ответная вежливая улыбка касается губ Айрин.       — До свидания. Приходите ещё.       «Обязательно».       Воздух снаружи пропитан бензиновыми парами, алкогольным душком баров и сладковатым гнилостным запахом мусора из ближайшего глухого переулка, где в придорожном кафе готовятся жареное мясо и незаконные сделки — Ренджун знает, потому что попробовал и то, и другое. Они успевают сделать буквально пару шагов от мотеля, и Ренджун вздрагивает, когда их обоих толкают в темноту между кирпичных стен. Дубленая кожа куртки, в которую Ренджун утыкается лицом, знакомая до последней трещинки, и пахнет от неё металлом, кровью и мускусным, пряным парфюмом — насладиться им до конца не удается, ведь Джено отстраняется.       — Ну что, детка, — говорит он низко и тихо, так, что всё внутри сладко скручивается, — повеселился?       Пальцы его сжимаются крепко на талии, и Ренджун удивлённо охает, машинально оглядывается.       Бежать некуда.       Но не то, чтобы он собирался. Джемин спотыкается, бледнеет и отступает в тень, лишь больше загоняя себя в ловушку.       — Значит, ты тот ублюдок, который не знает, как вести себя?       Ответа Джено не ждёт — он делает жест своим людям, и те заслоняют собой вход и выход из переулка, и Джемин, нервно дрожа уголком рта, бормочет:       — Это какое-то недоразумение.       — Неужели?       Джено подходит ближе, и весь он в чёрном, словно огромная, дикая кошка каменных джунглей. Он хватает Джемина за волосы, встряхивает, словно болонку:       — Знаешь, я очень обижен, — он тянет сильнее, и Джемин вскрикивает. Ноги его подламываются, он цепляется за дженову руку и даже делает попытку ударить — но тут же оказывается скрученным одним из стоящих позади мужчин.       Марк. Правая рука Джено — блестящие перспективы и блестящие глаза. Ренджун знает, что именно последнее обстоятельство Марку будет стоить особенно дорого: Джено никогда не делится, когда речь идёт о чем-то, что ему важно — но Марк всё равно попробует, Ренджун уверен. Взгляд его останавливается на лице Ренджуна, задерживаясь чуть дольше необходимого: маленький львёнок заинтересован чужой игрушкой. Ему хочется узнать, что такого особенного в ней, раз всё вокруг так ей одержимы.       Но Ренджун не просто хорошенькая игрушка криминального авторитета. Он обсессия и влюбленность, он минуты слабости и тайны, и никто не сможет заменить его для Джено.       Ренджун улыбается Марку невинно, склоняя голову в сторону — тот неловко отводит взгляд, и заламывает чужую конечность сильнее. Джемин шипит, но попыток вырваться больше не делает:       — Послушайте… Я всё объясню, — глаза его наполнены паникой и накатившими слезами, и Ренджуну хочется оказаться ближе, слизать эту откровенно проступившую жалкую страстишку в красивом лице — он знает, что Джено не позволит, хотя всё это представление для него, и Ренджун получил билет в первый ряд.       — Ты поступил некрасиво. Ты так не думаешь? — цыкает Джено. — Разве это правильно: приходить в мой бар, пользоваться гостеприимством, а потом спать с моим парнем? — он достает небрежно нож, чтобы остриём поддеть чужой подбородок.       Красная, свежая метка темнеет на гладком холсте джеминовой кожи, и сердце подскакивает, чтобы забиться в глотке, когда Джено надавливает на неё ножом, пуская тонкую струйку крови скользнуть за воротник, а потом дёргает Джемина, заставляя упасть на четвереньки на асфальт, туда, где грязь мешается с окурками. Ренджун моргает, и дышит через раз — он так возбужден, что всё внутри сковано сладостным, жестоким спазмом.       Для такого Джено ему хочется стать на колени.       Нечто звериное, яростное делает его черты резкими, будто счищает шелуху рационального с его спокойной, твёрдой натуры, оставляя огонь и камень — словно жерло вулкана. Эта ревность выжигает Ренджуна до тла, чтобы возродить к жизни вновь.       Джемин скулит, возится, и дорогие брюки его намокают и пачкаются. Он тянет свободную руку в карман — за телефоном, должно быть, но Марк перехватывает его, выплевывает:       — Не советую дёргаться, парень.       — Пускай ёрзает. Скулит, как сука, — Джено тянет его за волосы то в одну сторону, то в другую, скучающе вертит нож в ладони. — Забери у него телефон и бумажник.       Водительские права, кредитки и новый айфон отправляются в карман к Джено. И, кажется, Джемин только сейчас начинает осознавать, в какую яму себя загнал.       — Послушайте… Я всё отдал. У меня больше ничего нет. Не бейте меня, — умоляюще лепечет он, но Джено будто не слышит. Он оборачивается, и взгляд его полон гнева и страсти — адреналин вскипает в крови, дурманит голову, и Ренджун нетерпеливо вздыхает.       — Иди сюда, детка, — говорит Джено. — Посмотри, что бывает, когда ты так ведёшь себя.       Ренджун, не чувствуя ног, подходит ближе, и картинка заставляет его сердце пропустить удар, чтобы забиться с удвоенной силой: дженов кулак с силой встречается с чужой челюстью, и голова Джемина откидывается назад, будто голова тряпичной куклы.       — И это того стоило? — спрашивает Джено, будто бы сам себя.       Его ботинок встречается с чужим животом раз, другой и третий, и Джемин стонет от боли, почти теряет сознание. Кровь пачкает его разбитые губы, и Джено бьёт его по лицу ещё и ещё:       — Он хотя бы за номер заплатил? — роняет он наконец, вытирая испачканную липким багрянцем ладонь о чужие спутанные волосы, и Ренджун кивает. Он цепляется за его куртку, тычется губами в твёрдый подбородок.       — Не надо больше. Он всё понял. Не надо, пожалуйста.       Джено отвешивает последний удар — он приходится куда-то в грудную клетку, и капли крови пачкают ботинки и грязный асфальт.       — Чёртов ублюдок. Хотя бы вспомнил о манерах, — фыркает Джено, и ненависть в его голосе жестокая и влекущая. Рука собственнически обвивается вокруг талии, прижимая Ренджуна близко. — Но вот ты, детка… Тебе не стыдно?       Хватка его становится почти болезненной — сладкие мурашки бегут по спине, и Ренджун повисает в чужих объятиях. Его трясет от лихорадочно сильного возбуждения: оно тягучее, яркое и чувственное, невыносимое.       — Мне стыдно.       Их всех будто охватывает звенящая тишина — вакуумный сосуд, кровавый пузырёк на разбитых губах — Ренджун видит, как дженовы глаза блестят опасно, и гнев в них мешается с больным обожанием. Вокруг темнота переулка, дробящаяся фонарными бликами, и опасные люди, работающие на Джено, и дышащий хрипло недавний любовник. Но Ренджун может думать лишь о том, как нежно Джено касается его, и какие на вкус его мягкие губы.       — Ты врёшь, детка, — шепчет Джено. — Ты ведь сделаешь это снова, неправда ли? — его пальцы осторожно касаются щеки, и дыхание сбивается. Ренджун ластится к нему, и сердце сбоит, беснуется и качается в груди.       — Нет, — говорит он. — Не сделаю.       Они оба знают, что это ложь — но Джено позволяет ей раствориться в ночном влажном воздухе без остатка. Вместо этого он бросает тяжёлую, тёплую ладонь на шею, чтобы столкнуться губами, и Ренджун хнычет, цепляясь за его плечи — Джено целует так, будто наказывает и дарует прощение, его ртом невозможно насытиться. Он отодвигается, чтобы поймать ренджунову ладонь, уложить себе на ширинку:       — Тебе стоит как следует попросить прощения, — горячая сладость его дыхания касается кожи, и Ренджун жмурится, ощущая, как возбуждение мешается со стыдом.       — Прямо здесь?       В паре метров от них стоят сплошной стеной люди Джено — и Марк тоже, всё ещё держащий Джемина, и все они смотрят любопытными, насмешливыми и жадными глазами — вовсе не та компания, к какой Ренджун привык, и это выбивает почву из-под ног. Он и правда оступается, теряет равновесие, но Джено упасть не даёт.       — Убрать этого отсюда, — он даже не оглядывается, и Марк делает жест, чтобы пара мужчин подхватила Джемина и оттащила подальше. — И отвернитесь.       Он толкает Ренджуна к стене перед тем, как шепнуть на ухо:       — Давай, детка. Я хочу свои извинения прямо здесь и сейчас.       Обжигающее тепло внутри взрывается водородной бомбой от соприкосновения коленей с холодным асфальтом. Ренджун хватается за чужие бёдра, и пару мгновений не может найти себя в этих ослепительных бликах перед глазами. Но Джено терпелив, как всегда бывает — только с ним одним, — он путает пальцы в волосах, гладит мягко, и Ренджун собирается, дрожащей ладонью расстёгивает его ширинку, чтобы оттянуть белье. У Джено стоит — эти маленькие игры с чужой жизнью всегда приводят его в возбуждение, и Ренджун не сдерживает стона, когда губами ловит головку, чтобы втянуть в рот. Влажные звуки резко ввинчиваются в уши, и Ренджун не может не думать о том, что их услышат, и почему-то это делает его возбуждение только сильнее.       Выругавшись сквозь стиснутые зубы, Джено закрывает на мгновение глаза — он такой красивый в своем удовольствии: брови сведены к переносице, чувственные губы приоткрыты и лёгкий румянец запятнал высокие скулы. Ренджун двигает головой, чуть не давясь, и плоть на языке пружинит, пульсируя. Всё вокруг кружится, словно в цветном калейдоскопе. Жалкий скулеж вырывается наружу, и Ренджун даже не сразу понимает, что этот нуждающийся звук принадлежит ему самому — но Джено вдруг дёргается, рычит и толкается глубже.       — Что мне делать с тобой, маленькая шлюшка? Ты сводишь меня с ума, — бормочет он. — Я сейчас скончаюсь, чёрт!       И Ренджун думает:       «Ты сейчас кончишь».       Джено прижимает его голову ближе, заставляя задохнуться острым, болезненно-сладким наслаждением, проникает в судорожно сжимающееся горло. Он отстраняется, и Ренджун открывает рот шире, высовывает язык, чтобы успеть поймать горячие, горькие капли его семени — но его вдруг поднимают, заставляя удивлённо моргнуть. Джено улыбается, и улыбка эта дробит кости своей нежностью.       — Опять без белья? — он снимает ренджуновы штаны, разворачивает его, заставляя упереться ладонями в стену.       А потом одним гладким движением входит в растянутую, всё ещё влажную узость его тела — и Ренджун кричит от пронзительного, яростного удовольствия, цепляясь слабо за холодные кирпичи. Он так близко — почти на грани, вот-вот провалится в обжигающий кратер своего личного вулкана. Джено толкается снова, накрывает собой, и руки подламываются, заставляя прижаться грудью к стене. Ренджун чувствует холод камня разгоряченной кожей, но Джено близко, и он такой жаркий, что от этого контраста мутит.       — Пожалуйста, — шепчет Ренджун, в отчаянном поиске собственного наслаждения бесстыдно подаваясь назад. — Пожалуйста, Джено!..       Ему хватает пары точных движений, чтобы упасть в удовольствие — уши закладывает от собственного громкого стона, Ренджун сжимается, натягиваясь всем телом, словно тетива, когда горячее семя меткой принадлежности выплескивается внутри. Дурман в голове закручивается вихрем, Ренджун обмякает в чужих руках, в посторгазменных вспышках не чувствуя ничего, кроме пустоты блаженства.       Он приходит в себя в салоне автомобиля. Джено держит его на коленях, задумчиво поглаживает по спине и губами касается виска. Его дыхание ровное и тихое, и шуршание шин по асфальту едва слышно. Пахнет кровью — свежей, — и костяшки на руках Джено свезены силой ударов, но руки всё такие же чудовищно нежные. Ренджун утопает в этой уютной тишине, но она трескается солью на зубах:       — Детка, ты можешь ехать сегодня домой, — машина замирает, и Джено ссаживает его на сидение. — У меня ещё есть дела. Буду поздно, ложись без меня.       Он выбирается наружу, и Ренджун рассеянно цепляет взглядом его стройную фигуру в чёрном: Джено достает телефон, чтобы ответить на вызов:       — Уже иду. Ничего, подождут полчаса, не развалятся. У меня были неотложные дела, — он скрывается в заднем входе бара, и Ренджун откидывает голову, чтобы через прикрытые ресницы поймать чужой взгляд в зеркале.       Марк нервно облизывает губы, и молча заводит мотор. Ренджун смотрит на его мягкие на вид волосы, и однотонную тёмную рубашку. На сильные бёдра, затянутые в джинсу. И гибкие, красивые пальцы, лежащие на руле — они наверняка горячие, с грубоватыми, шершавыми подушечками. Привыкшие сжиматься в кулаки, чтобы бить, умеющие держать оружие и алкогольную стопку. И трахать — глубоко и методично, скрываясь в податливой тесноте чужого тела.       — Ты любишь цитрусы? — Марк непонимающе моргает, и Ренджун улыбается. — Нет, ничего. Не важно.       Не сегодня и даже не завтра, когда-то в будущем — Ренджун знает наверняка, — он ощутит эти пальцы в себе.