welcome to my playground

Середина декабря. То время, когда приближающееся торжество всей своей таинственностью проникает под кожу. Ты ждёшь, ждёшь, ждёшь с нетерпением, уничтожая мандарины и обвешивая всё, что возможно, гирляндами, ещё в прошлую зиму заброшенными в самый дальний угол антресоли. Ждёшь, пока волшебство вместе со снегопадом и румянцем от мороза на щеках принесёт тебе чудо. Такая участь Донхёка не постигла. Дни тянулись за днями, снега становилось всё больше, как и писанины, заданной в универе. Сессия трещит в голове, и Донхёк даже забывает о том, что в прошлом году гирлянда сломалась и больше не светит торжественной радостью. Ссора с Ренджуном была тем самым рождественским «чудом». Чудом в перьях и донхёковых слезах, если быть точнее. В памяти врезалось так же отчётливо, как Ренджун в 0:03 под покровом ночи позвонил в дверной звонок, как Ренджун целовал Хёка и как отчеканил те три слова, после которых перевернулась с ног на голову вселенная одного человека. «Нам надо расстаться» – тремя пулями в голову, тремя стрелами в сердце. Донхёк делает перерыв и хлопает себя по щекам. Подготовка к сессии изматывает, выжимает все силы, как сок из мандаринов. От этой мысли Донхёку вдруг стало интересно, каков на вкус мандариновый сок. Они с Ренджуном никогда его не пробовали. Лёгкий снег и кружка кофе, такого крепкого и обязательно без сахара. Хотя Донхёк – лютый сладкоежка. Что же это с ним делается... Чего-то не хватает. Не хватает той искры, способной даже метель увидеть в другом свете, в розовом и самом лучшем. – Точно, гирлянда! От осознания того, что воскликнул это вслух, Донхёк улыбнулся едва приподняв уголки припухших губ. Допивает кофе почти залпом, съедает мандаринку напоследок. И бежит, словно с цепи сорвался, в магазин, позабыв о существовании шапки и том, что на улице очень холодно. Он вспомнит об этом позже, когда кончики ушей замёрзнут и покраснеют, точно от смущения. За волшебством, за билетом в сказку, за лучиком света, вернее – за кучей лучиков, за целым северным сиянием. За гирляндой. В магазине пахнет корицей, жжёной бумагой, хвоей, цитрусовыми и чем-то неведомым, что толкает на мысли о Рождестве. Всякая канцелярия, снэки – всё не то. Донхёк чуть ли не бежит в отдел с рождественскими товарами. Взгляд притягивают мерцающие огоньки, красные, жёлтые, зелёные – все сразу. Донхёк стоит, заворожённо смотрит, игнорируя навязчивые мысли о плохом; мажет по чёрным кляксам яркими неоновыми красками. – Тоже решил купить? На незнакомый голос окликается не сразу, и только через несколько долгих мгновений поворачивает голову. Хлопает ресницами, а в глазах всё ещё пляшут разноцветные огоньки. – Да... старая сломалась, починить не вариант. «Потухла как чувства. Как ренджуновы чувства. Как мои... всего лишь совпадение» Донхёк скользит по незнакомцу взглядом: черты такие острые, можно сказать скульптурные, и сам он ненамного выше. А чужой голос вбивается в голову, отдаёт в виски и запоминается до каждого призвука. – Что ж, мне тоже нужна гирлянда, – звучит максимально невозмутимо. – Раз уж такое дело, то меня зовут Минхён. Своё имя можешь не говорить, если не хочешь. Этот самый Минхён (фамилия Ли ему отлично подходит, думает Донхек) касается угловатой ладонью одной из гирлянд. Чувство, что он станет чудом в перьях и донхёковых слезах в этом году. – Я возьму эту. Они все одинаковые. Уже весь дом украсил, не хватает только гирлянды. А ты? «А я – придурок» Донхёк не шевелится. Превратился в каменную статую. От Минхёна веет акриловой краской и её неверными мазками – художника видно издалека. Донхёк думал, что его нездоровая мания ко всему неправильному ушла вместе с Ренджуном и резким хлопком входной двери. – Чего застыл? Пойдем на кассу, может?.. – въевшийся в кожу голос возвращает в реальность; одна рука хватает сразу две гирлянды, другая – запястье Донхёка. И тянет навстречу новому году. Рождественское чудо колокольчиками звенит в ушах. – Слушай, – подаёт вдруг голос Донхёк, когда они выходят на улицу; плетётся за Минхёном, исподтишка поглядывая на него. – А мне ведь не с кем повесить эту гирлянду. Да и... отметить не с кем. – Как иронично, мне тоже. ´´´ – А я Донхёк. – М? Минхён смотрит недоумённо, будто не верит, что такое имя вообще существует и, более того – принадлежит его приятелю. С минуту они смотрели друг на друга, один – с невозмутимым спокойствием, другой – с ураганом смешанных чувств под ложечкой. – Просто вспомнил, что так и не сказал тебе, как меня зовут, — пояснил Хёк и тут же стушевался, сжался весь. — Вот... подумал, ты хотел бы узнать. В ответ – взгляд серьёзный. А потом Минхён тихо засмеялся; как ни в чём не бывало помог снять куртку и провёл в дом, ведь не на пороге же им двоим стоять. Минхён не соврал, когда сказал, что его квартира уже украшена и готова встречать наступающий на пятки год: ёлка, мишура, шарики, даже рассыпанное на полу конфетти. А ещё имбирные пряники. Завидев их, Донхёк взял один, маленького сахарного человечка. – И для кого ты так постарался? Знаешь, одиноким ты не выглядишь. – Донхёк прилагает усилие и делает шаг вперёд. – Для себя, для кого ещё? Я живу один, – то, с каким спокойствием произнесены слова, сбивает с ног. – Я тоже. Совсем-совсем один. Горы конспектов и книг не в счёт, – Донхёк невесело ухмыляется. – Гирлянда погасла на прошлое Рождество- произнёс одними губами и, кажется, остался неуслышанным. Но Минхён всё расслышал, как вдальнейшем будет прислушиваться к каждому слову и биению чужого сердца. Может быть. Чудо в перьях и хёковых слезах. Счастье идеальное, как идеален Ли Минхён. Идеален для Донхёка, но так не правилен по существу. Донхёк стирает своё счастье вместе со слезами на щеках, когда на следующее после этого Рождество остаётся один.