Исповедь чумного доктора

Словно костлявые руки, Она нависает над городом. Черный плащ опустив на землю, Застужает весь город холодом. Собирает упавшие слезы, Поливая ими могилы. Так отчаянно и безропотно — Для нее это легкий каприз. Нам бы небо увидеть, но вороны Все летят, закрывая обзор. Словно падшие и убогие, Все летают подле нее. Запустив руку в волосы, Забирает последний вдох. Нам бы волю нагнать, но вороны Забирают с собой и ее. Где она — надежда на светлое? Где-то рядом, но так далеко Мы идем, опустив наши головы И кладя прямо подле нее. Забери наши души — молимся, Забери наш последний вдох. Мы, уставшие и безбожные Все вперед куда-то идем. А рука, ухватившись за головы, Думая — это ее, Улыбается, раззадорившись, Объявив всем свое торжество. Чума накрыла наш город черной вуалью, сжав страх в своих костлявых руках. Ее знают не понаслышке, о ней боятся говорить. Есть ли человек, который хотя бы раз в жизни не слышал об этой болезни? Если только младенец. Все знают, что такое чума, поэтому среди людского народа мгновенно разрослась паника. С безумными глазами в одночасье город начали покидать купцы и представители власти, а вместе с ними те, у кого достаточно средств на переезд в другой город или деревню. Те же, кто вынужден скитаться по двору, побирая мусор, остаются на своих местах. В городе начался хаос. Нам даже страшно просто выйти на улицу, но и ждать больше нет смысла. Я сразу принял решение увести Тэхена и его братьев из Лондона. Как доктор, я знаю, что живыми отсюда, если останемся, мы навряд ли выберемся. Про эту болезнь я раньше читал неоднократно, изучал досконально, но встретившись с ней лицом к лицу, пячусь назад, как рак от опасности. С самого утра мы собираем вещи, пригодящиеся нам в другой жизни. Здесь же остаются все наши воспоминания и прожитые вместе моменты. Мне отчаянно мучительно покидать ставший родным город. И я бы прожил здесь еще сотню лет, если бы жизнь нам дала такой шанс. Прямо сейчас мы оставляем частичку себя в каждой улочке этого города. Тэхен вот уже час сидит на кровати, потерянный в пространстве. Я стараюсь не обращать на него внимания и лишь кидаю вещи в сумку. Чонгук с Чимином обещали подойти к гостинице как только соберутся. Вместе мы покинем Лондон. Они ни разу ничего не спросили у меня за эти четыре дня, когда мы все узнали, а потом я принимал решение. Как только высказал свое мнение, сразу согласились. Им и деваться некуда. Куда лучше поселиться в маленьком городке, чем жить в ужасе и страхе, заполняющие наши душевные чаши каждый день. Это не та жизнь, к которой я стремился. Не этого всего я желал, не это все представлял у себя в голове. Как же так получилось? Почему, как только я обрел счастье, должен вновь переезжать? Сумка чуть ли не рвется от вещей, но я этого не замечаю и все пихаю в нее наши вещи. Я не замечаю, как сильно у меня дрожат руки, отчего не могу застегнуть замок. Сидя спиной к Тэхену, прижимаю ладони к лицу. Страшно... Мне очень страшно, но я единственный среди них взрослый, хотя предпочел бы стать ребенком, за которого все будут решать другие. На мои плечи ложатся три жизни, которые я должен хранить, которые должен вывести в другое место. Приехав в Лондон, я никогда бы не подумал, чем обернется эта поездка. Я был счастлив, сейчас я испытываю страх. Дрожащими руками вновь пытаюсь застегнуть несчастный замок. Он стонет, но поддавшись, защелкивается, отражаясь внутри меня такой отдачей, что на мгновение я перестаю что-либо слышать. Я будто упал в бездну, где есть только черная жижа — бурлящая и такая вязкая. Я должен собраться, должен быть сильным ради других. Ради Тэхена. Очнувшись, вспоминаю о парне: он все еще сидит с отсутствующим взглядом. Встав, подбегаю к нему. — Тэхен, — трясу за плечо, но он меня не слышит. Его лицо ничего не выражает. Тэхен стал пустым. — Тэхен, очнись, — молю я, — нам нужно идти, — вновь трясу его за плечо. Тэхен переводит стеклянный взгляд на меня. В его глазах я вижу трещины. Нельзя ему сейчас о плохом думать, нужно выбираться из этого хаоса. — Юнги, — еле слышно шепчет. — Куда мы пойдем? — Не знаю, — мотаю головой. — Это не важно, нужно скорее покинуть Лондон. — Куда мы пойдем, если все осталось здесь? Мое признание, ваши объятия и поцелуи. Я не хочу, не хочу, — трясет головой, прикрывая лицо ладонями. — Тэхен, пожалуйста, — я сажусь перед ним на колени, беру его руки в свои. — Мы вновь вернем это все, если будем вместе. Пожалуйста, доверься мне, мы должны идти, чтобы совместных воспоминаний было еще больше. Тэхен крепко обнимает меня, повиснув на шее. Я чувствую кожей его прохладный кончик носа. — Юнги, мы точно сможем выбраться? — он еще тоже не до конца понимает, что вокруг нас происходит. — Обязательно выберемся, вместе с твоими братьями. Они уже сейчас подойдут. Пойдем, нам нужно идти. Тэхен, согласно кивнув, крепко хватается за мою руку. Перед самым входом в номер он останавливается. Я даю ему время попрощаться с этим номер, сам мысленно прощаюсь. Вместе с ним мы все восстановим. Нам это подвластно, если только он будет рядом. Намджуна не видно с самого утра. Надеюсь, он уже уехал. Они должны вместе с Джином бежать из этого города, чтобы потом мы могли встретиться все вместе. Это случится когда-нибудь, я буду верить всем своим сердцем. Повесив ключ на место, мы с Тэхеном выходим на улицу, где творится безумие: люди толкаются, кричат. Кто-то плачет, прижав младенца к груди, кто-то, вырвав клок своей одежды из чужих рук, идет напролом. Я бы не хотел этого видеть. Тэхен стоит как вкопанный, смотря на всю эту вакханалию. Я ищу взглядом его братьев, а когда замечаю, скорее спешу к ним. — Доктор, — подбегает Чимин, заметив нас. — Пойдемте, — киваю ему. Чимин берет за руку Чонгука, а я беру его, второй рукой держу Тэхена — чтобы никто из нас не потерялся. К чемодану я приделал с двух сторон куски ткани, сплетя из них ручки, чтобы его удобно было нести на спине. Наш маленький отряд из четырех человек против целой толпы. Люди копошатся, словно муравьи. Везде слышатся стоны и плач. Это режет меня по живому. Как доктор, не могу все это выносить, но, как человек, мне нужно уходить. Сейчас выходит вторая моя сущность — Мин Юнги — любящий только Тэхена, которому нет дела до остальных. Пусть это звучит эгоистично, но в данный момент дороже спасти свою шкуру и Тэхена с его братьями. Ужасное скопление: вопли, плачь, ругань. Чужие тела трутся друг об друга. Стоит такая вонь, что порой приходится задерживать дыхание: пахнет отходами, потом, грязным бельем. Я упорно тащу Чимина, Чонгука с одной стороны и Тэхена с другой. Держу крепко, боясь потерять их среди этой толпы. В кого-то врезаюсь, кто-то врезается в меня. В какой-то момент понимаю — тэхенова рука выскальзывает из моей. В безумие оборачиваюсь, держа за самые кончики пальцев, но нахлынувший поток разрывает наше скрепление. Тэхена уносит вместе с толпой назад, нас же толкают вперед. Еще сильнее скрепив руку с чонгуковой, поворачиваюсь назад. — Юнги! — слышу крик Тэхена из толпы. Иду прямо на него. Я упираюсь плечом в чью-то грудь, кулаком попадаю кому-то в нос, наступаю на чьи-то ноги, но мне на это абсолютно все равно. Крики Тэхена забираются под кожу. По моему телу проносится дрожь. Его мольбы вспарывают меня, кажется, будто кожа повисает, отделяясь от мышц и костей. Осознание, что я вот-вот потеряю его бьет в голове сигналами "спаси" и "убереги". Я застываю на месте и лишь чонгукова рука, еще сильнее сжимающая мою ладонь, заставляет пробираться сквозь толпу. Доселе такого страха я никогда не испытывал. Он подгоняет вперед. Только бы не потерять, только бы найти и удержать — единственная цель, которую я преследую. Пробираюсь назад так быстро, как это только удается мне. Руку Чонгука держу крепко, чтобы и его не потерять. Это все так жутко, что мне кажется — я задохнусь. Паника накрывает с головой, когда я перестаю видеть голубую макушку. — Тэхен! — кричу, что есть мочи, ударяя кого-то локтем в живот. Меня вновь пихают, отодвигая вперед, но я замахиваюсь и ударяю этого человека по лицу. — Отойдите! — рычу. — Юнги, — слышу недалеко. Обернувшись, вижу родного Тэхена. — Юнги! — протягивает свою ладонь. Я ее хватаю и резко дергаю парня на себя. — Тэхен, — шепчу, прижимаясь лбом к его. — Я думал, потерял тебя, — страх все еще держит в своих цепких руках, если отпустит, я упаду. Только благодаря адреналину могу сейчас стоять. — Вы нашли меня, — еще сильнее сжимает мою ладонь. — Тэхен... — доносится взволнованный голос Чимина. — Я так испугался, — он едва слышно всхлипывает. — Держись рядом, — кивает Чонгук. В его глазах я вижу отблеск пережитого ужаса. Паника затухает, как пламя дотлевающей свечи. Абстрагировавшись от других людей, не вижу никого, кроме Тэхена и его братьев. Мои ладони вспотели, рубашка намокла насквозь, челка прилипает ко лбу. Жарко, невыносимо затхло кругом. Мы должны это вынести, чтобы потом жить спокойной жизнью. Пройдя еще триста метров, достигаем ворот города. Облегченно выдыхаю, подходя к стражникам. Неужели все закончилось? Чтобы покинуть город, необходимо иметь справку о состоянии здоровья. Все, кто оказываются с признаками болезни, отправляются обратно в город. Зная это, получил четыре справки. С этим проблем не было. Нас ожидал иной сюрприз, более масштабный и изысканный. Как коварна эта чума, как коварны все, кто здесь стоит, смотря на обезумевшую толпу. Им будто все равно на дикий плач людей — они — будто не люди, а доспехи без телесной оболочки. Мне не разрешили покинуть город, потому что я доктор, а их наличие в такой момент не хватает. Я предполагал, что с этим могут возникнуть проблемы, но, чтобы меня не выпустили, приказав стать чумным доктором — нет. Делать нечего, я остаюсь в городе, прожигать свои жалкие дни. Уведя Тэхена, Чимина и Чонгука в сторону, приказываю им покинуть город без меня. Все эти годы они жили одни — проблем не должно возникнуть. Достав из кармана мешочек с монетами, протягиваю ее Тэхену. — Возьми, здесь большая часть моих сбережений, — у меня ком в горле стоит, я не хочу прощаться вот так. Понимаю, что мы больше не увидимся. Мне так плохо, что я готов просто в голос разрыдаться. Мой милый мальчик, хотя бы ты должен выжить. Ты, и твои братья. — Что вы такое говорите? — в глазах огонь потухает. — Я не уйду без вас, — откидывает мою руку. — Что ты такое говоришь? — кричу я, схватив за плечи и хорошенько встряхнув. — Ты должен идти! Ты должен бежать отсюда! — Юнги... — Тэхен, пожалуйста, — умоляю я, падая на колени. — Иди, оставь меня. Ты должен уходить как можно быстрее. — Не говорите так, — ревет, падая рядом со мной. — Не выгоняйте меня, я буду с вами. Мы все вместе выдержим, все переживем. Умоляю, не гоните меня. Я не уйду без вас, как бы сильно вы не кричали. Если уйду — тут же умру, как вы этого не понимаете? Мне ничего без вас не нужно, ничего! — кричит, громко всхлипывая. Чимин прижимается к Чонгуку, прячет лицо у него на груди. Его плечи сильно подрагивают, а из горла вырываются всхлипы. Чонгук обнимает его одной рукой, сам стоит отвернув голову в бок. Не хочет смотреть на наше расставание, я понимаю его. Наверно, он представляет, что было бы с ним, если бы ему пришлось остаться, покинув Чимина с Тэхеном. Я сам не знаю, как еще могу держаться. Внутри все лопается, крошится на мелкие кусочки. В груди очень жарко, а от покалываний в сердце нормально вздохнуть не могу. — Мои небеса, — шепчу, прижимая парня, бьющегося в истерике, к себе. — Пожалуйста, оставь и беги, — предпринимаю еще одну попытку. — Нет, — яростно мотает головой. — Не уйду, не сбегу, если только с вами. — Тэхен, — прошу я, — иди, оставь. — Нет, — вновь головой мотает. — Я остаюсь! — Какой же ты глупый, — шепчу из последних сил, целуя его в мокрый лоб. — Пусть я глупый, зато буду рядом с вами, — окольцовывает мой торс своими тоненькими ручками. Чимин и Чонгук наотрез отказались покидать город без своего младшего брата. Из-за меня семья Чон осталась в Лондоне, и себе я этого никогда не прощу. Каждый день буду вспоминать их улыбки, каждый день буду вспоминать затухающую надежду в их глазах. Мы возвращаемся, плетясь домой, словно на каторгу. На плечи давит тяжелый чемодан. В какой-то момент ткань так сильно натирает кожу, что я чувствую, как струйка крови скатывается вниз. Мы, уставшие и безбожные, смотря только себе под ноги, идем в неизвестное будущее. Вокруг нас все также люди бегут, как крысы с тонущего корабля, а мы идем в самое пекло. Мне еще предстоит решить как защитить Тэхена от настигшей город заразы. Все молчат, словно случился траур. Траур наших заблудших душ, нашей потерянной жизни. Намджуна в гостинице я так и не обнаружил. Тэхен остается у меня. Мы молча поднимаемся на второй этаж, молча раскладываем вещи. Тэхен ложится лицом к стене, плечи его подрагивают. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть то, что натворил. Свое небо забрал с собой, чтобы погубить. Боже, дай нам сил вынести все это, дай сил вынести этот тяжкий груз. Защити Тэхена, защити Чимина, защити Чонгука, а мою жизнь возьми вместо их. Мне ничего не нужно, лишь бы они только жили. Тэхен оправится от моей смерти, я знаю — он сильный. Он все вынесет, сможет жить без меня. Лишь бы только он жил. Не дай ему коснуться чумы, не дай замарать свои пальцы. Защити, молю, оберегай его, потому что он — и твои небеса. Я ложусь рядом с Тэхеном, обнимаю его одной рукой. Тэхен ко мне головы не поворачивает, все так же лежит лицом к стене. Пусть лежит, иначе я не выдержу его взгляда. — Я люблю тебя, — шепчу, целуя за ушком. — Я люблю вас больше жизни, — шепчет Тэхен, громко всхлипывая. Его трясущееся от слез тело еще долго не будет давать мне спать, а вместе с этим - крики и стоны с улиц.

***

Утром я просыпаюсь с плачем и криками, иду на работу с плачем и криками, на работе слышу их неоднократно, возвращаюсь под тот же шум. Эти звуки сопровождают Лондон изо дня в день. Изо дня в день они скребутся внутри меня, вырывая мое сердце и душу, которую греет лишь мысль о Тэхене и его каждодневное лицо, всплывающее в моей памяти. Тэхен теперь почти все свое время проводит у себя дома, потому что я практически не бываю в гостинице. Лишь ночью нам удается побывать наедине. Мне не хватает наших встреч, но Тэхен все понимает и лишь ждет, когда весь этот ужас закончится, а когда дождется — мы вновь будем видеться изо дня в день. Мне выдали черный плащ и маску с длинным носом, похожим на клюв ворона. Эта тяжелая ткань сильно давит на плечи, словно весит сто килограмм, но я этого не замечаю. Я не замечаю, сколько лиц мелькает передо мной, сколько лиц умерло прямо на моих руках. Теперь к крикам, плачам и стонам прибавился трезвон колокола, оповещающего о чьей-то гибели. Он практически не смолкает. Бьет по ушным перепонкам. Иногда я хочу оглохнуть, хочу ослепнуть, хочу стать калекой, чтобы ноги мои не двигались. Я так устал выносить весь этот тяжкий груз, мне просто хочется отдохнуть. Я хочу жить как раньше: веселиться, любить Тэхена, лечить людей, выписывать им лекарства, но все, что я делаю: бесцельно брожу по городу, пытаясь помочь хоть кому-то. Это ужасно — я беспомощен, потерян. Я больше не хочу такой жизни, не хочу видеть перед собой несчастных людей, страдающих от бубонной чумы. Каждый день я вырезаю сотни и сотни бубонов, потому что другого способа лечения нет. Мы не знаем, как именно передается болезнь, у нас есть лишь догадки: чума передается по воздуху вместе со зловонными миазмами. Тогда было принято решение раскуривать травы и окуривать ими помещения. Тогда мы не знали как сильно ошибались. Ничего из этого не могло помочь, лишь вскрытие бубонов давало какую-то надежду на выздоровление. Утробные вопли преследуют меня даже во сне. Мои дрожащие руки, когда я подношу раскаленную кочергу к сочащимся гноем и кровью бубонам. Эти моменты без остановки прокручиваются в моей голове. Я плетусь домой: плетусь, потому что сил нет идти. Прямо сейчас я мог бы упасть на землю и лежать на ней до утра, а потом встать, отряхнуться и вновь идти на работу. Это и не работа вовсе, а плаха, которая ждет своего часа, чтобы опрокинуть мою голову с плеч. Я лишь силой мысли заставлю ноги свои передвигаться. Лишь мысль о Тэхене не дает мне остановиться. Мне жарко, потому что близится разгар лета, а я иду в черном, плотном одеянии. Мне хочется разрыдаться в голос, упасть на землю и биться в истерике, но кому от этого легче станет? Кто от этого выживет? Я лишь кусаю себя за язык, подавляя внутри себя крики. Меня кто-то хватает за руку, прося помочь спасти его родных. И хотя рабочий день закончился, и хотя я уже еле на ногах стоять могу, все равно иду за тащащим меня к своему дому человеку. С недавнего времени к домам зараженных приставлены два сторожа, которые сменяют друг друга днем и ночью. Чтобы чума не распространялась, те дома, где были обнаружены зараженные, закрывают, веля всем находящимся не покидать дом до тех пор, пока не будет признаков выздоровления. Такие дома помечают красным крестом и приставляют к ним двух стражников. Внутрь может входить лишь доктор и сиделка. Посещать такие дома обычным людям строго запрещается. Нарушивших закон запирают в собственных домах на несколько дней по распоряжению наблюдателя, также помечая их дверь крестом. Сторожи выполняют особую функцию: следят, чтобы в дом никто из посторонних не входил, и, чтобы из него никто не выходил. Они обязаны доставлять продукты, ходить за доктором. При обнаружении признаков заболевания, первым, кого оповещают — это констебль, который должен принять меры: запирать дома на карантин, представлять сторожей, вести учет о заразившихся и погибших. Я каждодневно вижу их изможденные лица. Город резко очерствел, отразившись на наших лицах глубокими морщинами. Из-за чумы многие люди потеряли свою работу. Многочисленные фабрики встали, прекращая производство. Жалование получать не за что. Люди стали отчаиваться. И, если бы не огромные суммы пожертвований благородных людей как внутри города, так и за его пределами, мэру и шерифам не удалось бы поддерживать общественное спокойствие. Лишь благодаря им простой народ еще как-то может твердо стоять ступнями на земле. Сейчас болезнь часто затухает. Люди хоть и тревожатся, но быстро успокаиваются, обнаружив, что очаги заразы погасли. Все началось с окраин города и пока до центра, восточных и южных районов города она не добралась. Я надеюсь, мы сможем искоренить ее прежде, чем она ухватится за Сити. Потихоньку мы начинаем храбриться. С приходом чумы в городе появились запреты: представления, игры, состязания с мечами и щитом, пение баллад и другие мероприятия приводили к массовому скоплению людей, что распространяло болезнь еще сильнее, тогда все эти массовые скопления были запрещены, но были и те, кто не хотел мириться с такой жизнью, отчаянно борясь за прошлые веселья. Такие люди строго наказывались. Также внесли запрет на продажу вещей, вынесенных из домов зараженных. Считается, что все вещи, побывавшие в таких домах, носят внутри себя останки заразы. Лишь только спустя некоторое время и после их окуривания можно было выставлять на продажу. Но, думаю, все же лучше воздержаться от покупки таких вещей. И, как я упоминал ранее, запрещено посещать дома заразившихся людей. Эти коррективы внесли особый отпечаток на лицах людей, которые и без того стали пустыми и поникшими. Теперь же мы не могли даже веселиться, что хотя бы как-то могло скрасить наши мрачные будни. Своим пациентам я настаиваю всегда проветривать дом, благо сейчас весь мусор начали вывозить за пределы города, что позволяет дышать свежим воздухом. В Лондоне никогда так чисто до сего момента не было. Это привносит хоть какую-то долю радости. Отчего-то мне кажется, что только я и радуюсь этому факту. Но ведь намного приятнее идти по улицам, когда они чисты и опрятны, нежели, когда по всем углам разбросан мусор. Знаю, в такой момент глупо подмечать и думать о таких вещах, ведь есть вещи куда серьезнее, но простите мою глупость, это для меня что-то необъяснимое. Я радуюсь, словно ребенок, видя, как мусор вывозят за пределы города. Каждый день я собираю травы, которыми потом окуриваю посещенные дома. Я делаю отвары из разных трав, надеясь, что это хоть как-то поможет заболевшим. Первые симптомы болезни: высокая температура, лихорадка, и болезненные волдыри — бубоны, которые разрываются, принося заразившемуся ужасные боли и агонию, пытался лечить отварами и настойками. Но это не помогало — начиналась тошнота, сильные спазмы. Все это продолжалось от двух до шести дней, после чего человек умирал. Я устал видеть потерянные жизни, просачивающиеся сквозь мои пальцы, словно песок. Я чертовски устал от всего. Не знаю, сколько смогу продержаться. Сегодня на моих руках умерло пятьдесят человек или больше. Я просто не выдерживаю считать все смерти. Порой эта цифра доходит до тысячи за неделю: не только на моих руках, а по всему городу. И сколько бы власть не считала количество умерших, реальную цифру никто и никогда не назовет. Я уже не обращаю внимание на трупы, лежащие на улицах: спотыкаюсь о них и иду дальше, будто ничего этого не было, будто они — камни, а не люди. Наверно, я тоже стал жесток, наверно, я стал камнем или черствым хлебом, засохшим по вине хозяина, оставившего его на воздухе. Наконец я могу спокойно пойти домой. Ноги гудят, словно их муравьи кусают, все тело ломит, будто каждый день я таскаю несколько килограмм тяжелого металла. Я еле ноги передвигаю, шаркая ими на всю улицу. На город опустилась ночь, и я надеюсь, что хоть сегодня будет чуточку спокойнее. Как бы я не молился, такого не будет. Я практически не высыпаюсь: звуки с улиц не дают сделать этого, но порой, когда сильно устаю, сплю без задних ног. Иногда я слишком много думаю о своих пациентах, что уснуть не могу. Мне правда сложно выносить все это, кажется, будто скоро я сломаюсь. Будто вместо меня останется только прах, который ветер развеет, усеяв им поля и моря. Только Тэхену бы немного оставить, только бы он помнил обо мне. Ночь слишком темна, слишком пугающа. Из-за маски сложно разглядеть, что находится в пяти ярдах от меня, но голубую макушку я увижу даже через заколоченный гроб. Даже если навсегда ослепну, эти волосы всегда будут выделяться, где бы я не находился, что бы со мной не случилось. Мой мальчик, зачем ты пришел? Разве тебе недостаточно смертей, ты хочешь и мою забрать? Внутри меня уже давно пустота гуляет, смахивая все мои надежды на пол, которые разбиваются об острые края безысходности. Все утекает, все крошится. Я все теряю, обрести же ничего не могу. И как мне защитить Тэхена? Как дать ему понять, что любовь нашу ничем не загубишь, но лучше бы ему не ходить вот так по улицам темной ночью? Обнять бы хотел, только вот позволить себе этого не могу. Боюсь смерть, носящую с собой каждый день, на него переложить. Мне дико не хватает Тэхена, дико не хватает его жарких поцелуев и крепких объятий. И прямо сейчас бы я бросился к нему, прямо сейчас бы обрадовался его появлению, но внутри меня все обрывается, все висит лишь на тонких нитях, которые порвать не заставит труда, и если чума этого захочет — сделает. Я останавливаюсь, смотрю на Тэхена. Его взгляд все время потухший, а с лица уже давно пропала улыбка. И лишь одна бактерия сделала это с нами, лишь маленькая частичка, которую невооруженным взглядом даже не увидеть. Я смотрю на него, подойти не в силах. Ноги будто приросли к земле, стали ватными и тягучими. Мой бедный мальчик озирается в поисках меня. Лучше бы он бежал, бросил меня, спасал свою жизнь. Между нами будто хрупкий мост, на который ступишь — упадешь и разобьешься о скалы. И мне бы остаться на этой стороне, мне бы не приближаться, а юркнуть за угол, чтобы не видел меня, но я делаю шаг вперед. Чувствую, как мост под моими ногами скрипит. Я бегу по нему, но останавливаюсь у самого края — ближе подходить нельзя. — Тэхен, — шепчу. Он, обернувшись, облегченно выдыхает. Глаза его на миг загораются жизнью. — Пожалуйста, не ходи по улицам, — прошу. — Я просто очень сильно хотел вас увидеть, — говорит уныло. — Я тоже по тебе очень соскучился, — мой голос звучит приглушенным из-за маски на моем лице. Тэхен тянет руки, пытаясь обнять меня, но я отхожу назад. Мне так жаль, что он даже просто обнять меня не может. Этот обычный жест теперь стал каким-то преткновением. — Мне нужно переодеться, — пячусь от него. — Я помоюсь, скину этот хлам с себя. Подождешь здесь десять минут? — Да, конечно, — кивает парень. — Только будь осторожен, — прошу я. — Мне жаль, — тихо добавляю, повернувшись к нему спиной. — Не вы виноваты в этом, — тихо произносит Тэхен. — Я подожду, идите скорее. Кивнув Тэхену, захожу в гостиницу и вижу не Джоноса — лица, заменяющего Намджуна, а самого Намджуна. Что он здесь делает? Какого черта он все еще в этом городе, который теперь больше похож на преисподнюю? Во мне бурлит ярость: ну хоть они-то должны были покинуть его. Это больше похоже на безумие. Моя шаткая психика скоро окончательно от всех болтов открутится. — Намджун, что ты здесь делаешь? — и хотя голос звучит приглушенно, яростные нотки в нем можно уловить. Намджун резко дергается, испугавшись меня. Он хватается за сердце, смотря взглядом невинного ребенка. — Кто вы? — голос дрожит от испуга. Намджун потерян — это понятно лишь только взглянув на него. Чума всех коснулась, на всех оставила свой отпечаток. — Это я, Юнги, — снимаю маску. — Почему ты не уехал? — Юнги, — облегченно выдыхает. — Мы собирались, но средств недостаточно. Я поработаю здесь немного, а потом мы уедем. А ты? — Я прикован к этом месту, — указываю на свой наряд. — Теперь этот город уже не отпустит меня, — грустно улыбаюсь. Мне так больно осознавать это, что к горлу подступает ком и так давит, что изо рта моего вот-вот вырвутся рыдания. Я глотаю жгучую обиду, не позволяя ей наружу просочиться. Запираю внутри себя под десять замков. И даже так она все еще присутствует рядом, даже так умудряется опалить мое горло холодным лезвием несправедливости. Я не плачу, это не по мне. — А Джин? — Он отказался ехать без меня, — грустно хмыкает. Что-то мне это напоминает. Почему они столь преданы нам? Почему бы не уехать, оставив нас? Глупые, слишком влюбленные. — Обещай, что как только появится возможность, ты тут же уедешь, — прошу я. — Обещаю, — кивает, решительно смотря мне в глаза. Намджун, ты должен выжить, должен быть спасен. — Там на улице Тэхен, пусть посидит рядом с тобой. — Хорошо, — Намджун идет ко входной двери, а я поднимаюсь на второй этаж. В номере я мигом скидываю плащ, упаковываю его и маску в пакет, закидываю в дальний угол шкафа, чтобы уж точно ничего не просочилось. Ванну я не набираю, вместо этого наполняю в тазик воды, беру тряпку, намачиваю в воде и обтираю ей тело — не хочу, чтобы Тэхен ждал меня. С ужасом обнаруживаю, что кроме хлеба и овсяной каши у меня ничего нет. Надеюсь, Тэхен поел дома. Стук в дверь заставляет сердце трепетать. Все как обычно — я с нетерпением жду Тэхена, а когда он заходит — дух перехватывает. Из-за того, что мы стали редко видеться, я влюбляюсь в него все сильнее и сильнее. Мне до жути не хватает его присутствия рядом, до одури хочется насладиться им, не выпуская из своих объятий. Я бы кости ему сломать мог, если бы он позволил так сильно обнять себя. Лаванда вновь наполняет мой серый номер, краски начинают играть от голубого до сиреневого. Тэхен всегда преподносит с собой частичку чудес. Усевшись на кровать, парень вглядывается в мои очи. Мы сидим молча, боясь нарушить такую необходимую тишину. Нам без слов все понятно, но я не выдерживаю и подвигаюсь ближе. Кончиками пальцев провожу по его руке, очерчиваю плечо. Тэхен невесомо целует мою руку, а затем прижимается к ней щекой. Я бы сжал его до хруста костей, я бы душу свою ему подарил, вытащив из своего тела. — Тэхен, не выходи из дома понапрасну. — Но... Вы и я... — Я знаю, — сажусь перед ним на колени, беру его мягкие ладони в свои. — Тэхен, — говорю я, протягивая парню тканевую маску. Она прикрывает лишь нос и рот, но это лучше, чем совсем ничего. — Не выходи из дома, а если сильно приспичит на улицу, надевай эту маску. Мне будет спокойнее, зная, что ты в безопасности. Хотя, что я несу, — смеюсь от безысходности, — здесь уже ничем не поможешь. — Я буду использовать ее, — кивает Тэхен. — Мне так вас не хватало, Юнги. Сколько мы не виделись? Я очень скучаю, мне безумно хотелось обнять вас. Я не могу вот так... — Прости, Тэхен. Потерпи еще немного. Обещаю, я сделаю все, что в моих силах. Чума еще не добралась до центра и, прежде, чем она сделает это, мы должны уничтожить ее. Я стараюсь помочь всем, чтобы она не распространялась по городу. Просто верь мне, мы сможем ее победить, — "Наверно". — Я верю в вас, — он целует мои запястья. — Наши жизни в ваших руках. Я знаю, как сильно вы любите меня, поэтому уверен, что победите эту болезнь, что она не коснется ни меня, ни моих братьев, ни тем более вас. Я буду ждать столько, сколько понадобится, пусть это и сложно. — Мой милый Тэхен, — шепчу, перебираясь к нему на кровать. Я утягиваю его за собой, он опускает голову на мою грудь. Вот бы всегда так лежать, думая о светлом будущем. Рядом с Тэхеном мне становится менее страшно. Он теплом своим мою черную душу согревает. — Тебе сложно, я знаю. Если тебе кажется, что ты больше не выдержишь, ты можешь уйти, чтобы покинуть город... Тэхен вздрагивает, будто оплеуху получил. В темноте слабо различаю его лицо, но вижу на нем гримасу боли. Тэхен закусывает нижнюю губу, и так шумно вдыхает, что у меня все внутри по швам расходится. — Как вы можете говорить такое, — я чувствую, как на мою грудь слезы чужие скатываются, как они прячутся в тонкой ткани рубашки. — Я ни за что вас не брошу, разве я могу так поступить? Разве могу я оставить вас на произвол судьбы? Зачем вы говорите такие вещи? Почему вновь и вновь гоните меня? Разве не вы клялись перед тем дубом, что только смерть разлучит нас? — Я помню все, — по волосам цвета неба пальцами провожу. — Мне бы не хотелось, чтобы ты жизнь свою портил из-за меня. Больно смотреть, что вокруг происходит, а когда ты вот так по улицам ходишь, чтобы увидеть меня, словно кинжал в мое сердце вонзаешь. — Со мной ничего не случится, — вытирает слезы. — Я обещаю вам, что ни за что не заболею. — Ты не можешь быть уверен в этом Тэхен, — качаю головой. — Мы ни в чем не можем быть уверенными. — Что вы хотите сказать? — нависает надо мной. Его лицо совсем близко, и губы так манят, но я не позволяю себе испробовать их. — Ничего, — смотрю в пустоту. Тэхен, ничего более не говоря, ложится рядом, отвернувшись к стене. Я тяжело вздыхаю, рука моя зависает в воздухе, но не обнимает, а опускается обратно. Поворачиваюсь на другой бок, укрывшись тонким одеялом по плечи. Я почти засыпаю, когда чувствую, как Тэхен поворачивается, как его теплые губы на моем затылке след оставляют. Сильно жмурюсь, сжав одеяло в руках. Только живи. — Вы исхудали, — шепчет, обняв тонкими ручками, — после всего я откормлю вас. Сильно сжимаю зубы, чуть ли не до скрежета. Пальцы все так же держат ткань — если выпустят, слезы польются. Я стараюсь дышать равномерно, и даю волю эмоциям, лишь услышав тихое сопение рядом. Я старался не плакать, правда старался, но все это так сильно обрушилось на меня, что выдерживать больше не в силах. Как мне защитить его? Что мне сделать, чтобы смерть и его не коснулась? Я не знаю ничего, я не умею ничего. Почему я так жалок? Почему ничем помочь не могу? Тэхен рядом, но кажется, будто нас отделяют высокие горы. Я не могу уснуть и не двигаюсь лишь потому, что Тэхен все еще меня обнимает. Я кладу свою ладонь поверх его, а он, почувствовав это, улыбается во сне — его губы щекочут мой затылок. Ко мне приходит некое осознание: если он рядом, то мы можем все вынести. Я думаю только о плохом, но есть же на свете чудеса. Ведь есть же? Почему я только думаю о болезни, почему не думаю о выздоровлениях, ведь есть же и такие, пусть их немного. Может, Тэхен вообще не заболеет, может, его солнце в лоб поцеловало. Я буду верить в это, буду верить в наше совместное будущее. Поворачиваюсь к парню лицом, целую в любимую родинку. Крепко обняв Тэхена, засыпаю, надеясь на светлое будущее.

***

Открываю глаза за час до рассвета, это мой утренний ритуал. Теперь я всегда встаю в четыре утра. Мне редко когда удается позавтракать, но, если удается, поспешно одеваюсь и иду на работу, вновь пытаться спасти чьи-то жизни. Только сегодня рядом со мной Тэхен — это хоть как-то заставляет сердце мое трепетать. Утро становится уже не таким безвольным. И хотя я старался не шуметь, Тэхен все равно просыпается, довольно улыбаясь. Сегодня я спал как младенец, спасибо за это парню с небом вместо волос. — Еще рано, — притягиваю его к себе. — Поспи еще, — целую в лоб. — Мне так хорошо рядом с вами, — улыбается, закинув руки на мою шею. — Вот бы весь день были рядом. — Это случится, когда все закончится. Поспи еще, Тэхен, ты слишком рано проснулся. Не утруждай себя. — Я не хочу оставаться здесь без вас: без вашего присутствия номер кажется мертвым. Мне здесь некомфортно, когда один остаюсь, поэтому пойду домой. — Тэхен, — говорю я, сильнее стискивая парня в объятиях. — Хотя бы выспись, не нужно сейчас никуда идти. — Боюсь, я здесь не усну, — качает головой. — Вы мне нужны, чтобы я спать мог. Простите, я не должен такого говорить, — Тэхен жалобно вздыхает. — Я понимаю, — как мне уйти на работу, когда он такие вещи говорит? Как мне оставить его одного прикажете после всего сказанного? Кажется, сердце на части разорвется в эту секунду. — Все равно, не ходи никуда, лучше поспи. — Хорошо, — согласно кивнув, тянется вперед. Как давно я его губы не смаковал, как давно забыл их нежность и воздушность. Жаркое пламя обжигает легкие, и так больно внутри становится, и так невыносимо трепетно. Прижимаю Тэхена сильнее, языком по пухлым губам провожу. Не замечаю, как нависаю над ним, как рука тянется к оголившемуся животу. Мои пальцы скользят по гладкой коже, будто по льду. Тэхен выгибается, обхватывает мой торс ногами. Неистово хочется поглотить его полностью, запечатать в себе. Моя грудная клетка вот-вот лопнет от внутреннего напора. И так жарко, и так хорошо. Я целую Тэхена в шею, кончик языка достигает его ключиц, ниже спустится просто боюсь. И хотя крыша едет от нашей близости, но внутри загорается та самая кнопка "стоп". Она чуть ли не взрывается, горя ярким красным. Падаю рядом с Тэхеном, убирая его мокрую челку со лба, а он лежит на спине, тяжело дыша. Боится сказать вслух о своих желаниях, я же свои держу при себе. Поцеловав его в лоб, встаю с кровати, желая ему спокойного утра. Когда достигаю двери, замечаю, что Тэхен крепко спит, свернувшись калачиком. Сейчас он такой крошечный, такой беззащитный, и не дай боже его огорчить. Пусть он не знает печали, пусть больше лица его не коснется грусть. Я молю сам не зная кого помочь ему, уберечь он напасти, воздвигнутой над нашим городом. И вновь в сердце колет так сильно, что в глазах темнеет. Я подхожу к парню, слегка шатаясь: не вижу ничего. Эта пелена перед глазами спадает спустя несколько секунд. Поглаживаю Тэхена по волосам, целую в лоб, а потом вновь подхожу к двери. В последний раз оборачиваюсь, чтобы запечатлеть в памяти такого Тэхена. "Я вернусь", — мысленно обещаю. — "Обязательно вернусь". Непривычно идти по пустынным районам, где дома заперты. Ряды домов заперты не только по распоряжению магистрата: множество народу уехало, боясь заразиться, это и привело к тому, что многие улицы стали заброшены. Здесь так пусто, что жутко становится. Я озираюсь по сторонам в поисках хоть какой-то живой души. И я обнаруживаю ее, только от этого еще сильнее в панику впадаю. С приходом чумы в городе появилось много фанатиков, считающих болезнь карой божьей. Они убеждают других людей в своей правоте, говоря, что совсем недавно видели падающую звезду, которая и принесла с собой страшную болезнь. Я таких людей не понимаю, а тех, кто им верит — тем более. Разве кто-то или что-то способно на один город такой страх пустить? Эти фанатики постоянно смотрят на небе, шепча себе под нос какие-то молитвы. Говорят, они так обряд проводят по освобождению душ от тьмы. А однажды я видел, как женщина кричала, что только что Бога видела. Она смотрела на небо, тыча пальцем в облака. И люди, стоящие рядом с ней, вторили в голос, что и они видят его. В городе с приходом чумы вдруг проснулись шарлатаны, придумывающие изысканные способы борьбы с болезнью. Они продавали яд, который по их словам должен был защитить организм от мора. В большинстве случаев это был териак, так как он считается универсальным противоядием, должным излечить абсолютно все отравления. Тогда люди верили в эти сказки и принимали все, что им на рынке продают, но, выпив этот яд еще до того, как заболеют, лишь только ослабляли свой организм, и тогда чуме не заставляло труда украсть их жизни. Я не понимаю, почему народ стал так безумен, почему они начали верить даже таким сказкам. Ведь в Лондоне жили и аристократы, и даже среди нас: простого народа, были великие умы, тогда почему они стали такими беспомощными, почему верят в такую чушь? Но самое страшное из всего, что я видел с начала эпидемии стало сегодняшнее зрелище. Идя по тем заброшенным улицам, не думал, что сердце мое кровью обливаться будет, что крики будут ушные перепонки разрывать. Тогда я не знал, как сильно мое тело будет дрожать, как ноги мои подкосятся. В тот момент я не знал, что жизнь моя на несколько минут оборвется. Не знал, что это жуткое зрелище я буду лицезреть в своих снах каждую ночь, и каждую ночь этот кошмар будет дышать мне в спину, будет обнимать меня холодными руками, будет утягивать в пучину неизбежного, а я буду захлебываться слезами вновь и вновь. Первое, что я слышу — крик женщины, а затем плач ребенка, который, видимо, испугался резкого звука. Передо мной лишь пустота: все те же дома, заколоченные гвоздями, и ни одной души. Я бегу на звук. Нахожу ту самую женщину за углом, напротив нее стоят трое мужчин, один из них держит ребенка, который еще совсем крошечный. Я понять не в силах, что здесь вообще происходит. И все перед глазами плывет, и опять меня настигает пелена. Из-за накидки очень жарко, а маска больно давит на нос. Мне кажется, я вот-вот в обморок упаду. Прислонившись к стене, снимаю маску. — Отдайте мне ребенка, — кричит женщина, зло поглядывая на мужчин. Двое из них держат ее с двух сторон. Она ногами брыкается в воздухе, но исправить свое положение не в силах. — Вы не ведаете, что творите! Ее крик разносится эхом по пустому району. Он проходится по каждому моему нерву, задевает каждую кость и бьет, будто молотком. Схватившись за сердце, пытаюсь хоть что-то сказать, но из горла вырываются лишь булькающие звуки. Ноги не слушаются и так и косятся, утягивая меня на пол. Я вижу страх в глазах женщины. Мне необъяснимо хочется стереть этот взгляд с памяти. — Не трогайте его, — тянет руки к маленькому комочку, но мужчины вздергивают ее вверх. Женщина кричит, умоляя оставить их в покое, но они не слышат, и делают лишь то, что задумали с самого начала. Ребенок начинает жалобно верещать, почувствовав угрозу со стороны. Он беспокойно мотает головой, начиная слезы пускать. Я предпринимаю еще одну попытку подняться. Опершись ладонью о стену, медленно встаю. Маска выпадает из моих рук, но этого никто не слышит. Пока я плетусь к единственному открытому дому, двое мужчин затаскивают женщину внутрь. Мужчина, с ребенком на руках, тоже заходит. Во дворе остаюсь лишь я и двое незнакомцев. — Что вы делаете? — спрашиваю, достигнув одного из них, только вот никто мне не отвечает. Они завороженно смотрят внутрь, я же боюсь туда взглянуть. — Что вы делаете? — повторяю, ухватившись за чужую руку. Этот безумец перевод на меня взгляд. В глазах его бес гуляет. Меня будто камнем ударили по голове. Я одергиваю руку, смотрю на второго мужчину. У него взгляд также безумен. Да что здесь вообще происходит, может мне кто-то объяснить? — Что вы творите? — кричу, встряхивая мужчину за плечи. Он, на мое удивление, громко смеется. — Смотрите, доктор, — говорит с искрой безумия в глазах. — Это женщина и ее ребенок привели в город чуму. Это из-за них она по городу гуляет, из-за них наши родные умирают. — Ч-что? — отшатываюсь. — Что вы такое говорите? Что за бред несете? — Бред? — помешанная улыбка все еще не сходит с его лица. — Разве вы не видите, какая она? Это все они. Этот ребенок сам дьявол. Они поднялись из могилы, чтобы весь город туда за собой утянуть. — Я ничего не понимаю, — шепчу, повернувшись ко входу. В это время выходят остальные мужчины, женщины и ребенка не видно. К моему ужасу, они заколачивают входную дверь. Кто-то из них поливает дом какой-то жидкостью. — Да что же вы делаете? — подбегаю к ним. — Прекратите это немедленно! Меня не слышат, продолжая делать свою работу. Я пытаюсь хоть как-то до них достучаться, но меня отпихивают назад. Сколько бы раз я ни вставал на ноги, сколько бы раз ни хватался за чужие руки, мне не удалось подойти ближе к дому. В какой-то момент я просто кусаю незнакомца за руку, за что получаю кулаком по голове. Резкий звон в ушах заставляет зажмуриться. Я, отшатнувшись, заплетаюсь в собственных ногах и плюхаюсь на землю. — Покинь же наш город! — кричат хором, поджигая дом. Огонь резко вспыхивает, охватит большую часть дома. Женщина истошно кричит, прося выпустить их. Я в ужасе отползаю назад, а эти фанатики смотрят на свое творение с восхищением. Зажав уши руками, опускаю голову вниз, но крики раз за разом проходятся по ушам. Сжимаю голову коленями с двух сторон. Меня так трясет, что едва удается оставаться в сидячем положении. Треск пожираемого пламенем дома, запах подожженной плоти заползают в уши и легкие. Отвернувшись, хватаюсь за живот. Весь мой завтрак выходит наружу, и даже так желудок все еще содрогается в спазмах. — Умоляю! — кричит женщина, а когда я, повернувшись, смотрю на дом, в единственном окне вижу ее обугливающуюся плоть. Ее уже не спасти. Крик младенца уже давно затих, но не внутри меня. Его я буду помнить всю оставшуюся жизнь. Тело несчастной женщины: черное, обуглившееся и вздутое от волдырей в ночных кошмарах приходить будет. Я не знаю, сколько лежу на земле, давясь слезами. Дом уже давно перестал трещать, а мужчины скрылись с места преступления. Свернувшись калачиком, вонзаю ногти в землю и скребу, скребу этот несчастный кусок земли. По подбородку скатывается слюна, а лицо почти достигает собственного завтрака, его отделяют жалкие миллиметры. Я встать самостоятельно не в силах. Никто не поможет, не излечит мои воспоминания, не поможет пережить испытанный ужас. Никто не придет, не поможет встать на ноги, не соберет меня в человека. Сегодня я не пошел на работу. Я лежал на земле до тех пор, пока тьма не накрыла город, пока земля не стала такой холодной, что все тело начало дрожать. Впервые за долгое время, возвращаясь домой, мне хотелось видеть там Тэхена. Но номер встретил меня пустотой. Упав на кровать, поджимаю колени к груди. Вою. Сначала тихо, а затем все громче и громче. — Тэхен, — завываю я. — Тэхен, — но он не слышит. — Спаси меня, Тэхен. Приди ко мне, забери эти воспоминания, — утыкаюсь лицом в подушку. Хочу захлебнуться, хочу задохнуться. Почему меня никто не слышит? Почему не приходят на помощь? Повернувшись на другой бок, вижу женщину на своей кровати. Зажав уши руками, воплю на весь номер. Хоть кто-то остался в гостинице жив? Хоть кто-нибудь придет ко мне сегодня? Я вижу, как рука ее тянется. Испугавшись, резко дергаюсь и падаю с кровати. Отползаю в дальний угол, где сижу там, словно ребенок, боящийся монстра, обитающего под его кроватью. Страх заползает под кожу, жалит похуже крапивы. Внутри все лопается, в ушах стоит треск. Мое сердце неустанно бьется, пытаясь вырваться из груди. Я обхватываю тело руками, а они дрожат, зубы стучат, не попадая друг на друга. По мне проходится прохладный ветер, задуваемый с окна, мне же кажется, что он кусает меня, опаляя своей холодностью. Мычу, сжимая губы в тонкую полоску. Кусаю их изнутри, глаза мои бегают по всему номеру в поисках небесной макушки. Нет, его здесь нет. От этого еще больнее, еще страшнее. Почему Тэхена нет, когда она так нужен? Пытаюсь встать на ноги, но они меня не слушаются, и все, что могу — дрожа от страха и холода прижиматься спиной к стене. Я неугомонно повторяю лишь одно имя: "Тэхен". Мне так хочется, чтобы он в этот миг ворвался в мой номер, чтобы обнял меня, прижал к себе. Мне хочется быть маленьким в его руках, хочется слышать его сердцебиение, а не собственные крики. — Тэхен, пожалуйста, — молю, утирая слезы руками. — Тэхен, — кричу, покачиваясь вперед-назад. А женщина все еще лежит, поглаживая мою простынь. Ее пустой взгляд говорит мне: "Ты ничего не сделал для нашего спасения. Ты жалел лишь себя. Отныне я буду ночевать с тобой. Отныне мои крики всегда будут сопровождать тебя". — Тэхен, — вновь зову. Никто не приходит.