пожалуйста, не умирай

Жан ненавидит Эрена. В его мировоззрении нормально то, что Эрен — причина всех бед. Начало каждой проклятой катастрофы. Всадник апокалипсиса, посреди которого они все оказались. Как выяснилось, сам Жан ни разу не лучше, ведь не позволяет сдохнуть этому ублюдку; ведь быстрее сдохнет сам, чем перестанет вцепляться в йегерскую жизнь. «Он того не стоит» — так Жан сказал Микасе. Сказал ей, чтобы не смела лезть в пекло ради эреновской никчёмной задницы, а сам полез — аж полетел впереди дирижабля. Жан ненавидит Эрена, но сильнее ненавидит себя за свою любовь к Эрену. Вполне вероятно, что крыша поехала не у одного придурка-суицидника, причём основательно. У Жана пляшут чёрные точки перед глазами от злости и сжимается челюсть от невысказанной брани, а их всё продолжают держать в темнице, словно каких-то преступников. Словно мир за решёткой не нуждается в спасении. Не то чтобы один Жан был в состоянии уберечь его от катастрофы, но он знает некоторые ниточки, за которые можно подёргать, чтобы отложить Армагеддон. В конце концов, печальная завязка не нуждается в счастливой развязке, но он пока что откладывает опускание рук и обдумывает следующие ходы наперёд. — Кирштейн, на выход. Свобода скрипит оглушающе и пахнет сыростью; Жан не слишком ей рад, потому что Флок великодушно выпускает только одного его, скручивает руки за спиной и ведёт к лестнице. — Эй, какого чёрта? — при желании вырваться проблем бы не возникло, однако помимо Флока здесь ещё порядком десяти йегеристских чокнутых, а он, не умея скромничать и заслуженно считая себя потрясающим, вряд ли бы со всеми смог справиться. Поэтому благоразумно строит послушного. — Может объяснишь, почему остальных не отпустил? — Йегер сказал только тебя. В солнышке противно заныло: и зарывшееся разочарование даёт о себе знать, и предвкушение треснуть этого отбитого, и конченная — как и тот, кому она предназначается — любовь сжимается в комок горечи. — А Йегер не сказал со мной быть поаккуратнее? — Флок слабее его значительно, но с какого-то хера норовит переломать ему нос или набить шишку на лбу, пока ведёт по коридорам и вписывает нарочно в каждый поворот. — Знаешь, Флок, твоё поведение орёт истошно о ревности. В качестве подтверждения этих слов Жан был в последний раз приложен башкой об угол и совершенно грубым образом развёрнут. — Я выбрал его. Сечёшь? Для меня нет никого важнее Эрена. Ты же, Жан, обернулся против. Так объясни мне… — Начнём с того, что это Эрен обернулся против нас, — закончим и на этом, ведь по ту сторону двери очевидные звуки драки; Жан не привык оставаться в таких вещах в стороне, тем более, если в этой драке присутствует Йегер. И распахнутая дверь показывает всю картину воочию: избитый Армин, плачущая Микаса. Эрен. — Ублюдок ты, Йегер, — Флоку, видимо, приказов нарушать сие представление не давали, потому тот спокойно прикрывает с обратной стороны дверь, а Жан медлить не планирует, закатывает рукава и в три широких шага доходит до Эрена, чтобы… Что? Секундная растерянность разрушается посредством удара в скулу, и Жан очухивается, со всей своей лаконичностью за шкирку оттаскивает Эрена от Армина и прозаично толкает в шкаф с сервизом под вскрик Микасы. — Ты забыл уже, как устроил капитану истерику во имя спасения жизни Армина, а теперь что? Совсем умом тронулся? Да кроме них ты никому нахуй не нужен! Все твои новоиспечённые друзья и пачками не стоят ни Микасы, ни Армина, — надо сказать, что приложился Йегер знатно: из разбитого затылка по шее течёт кровь, несколько осколков торчат из раненых ладоней. Боковым зрением заметно, как Армин останавливает пошатнувшуюся в сторону Эрена Микасу. — Ты не заслуживаешь их, знаешь? Но… но Жан видел. Глаза. Пустые. Его. Стоило догадаться, что благие намерения в мировоззрении Йегера совершенно отличаются от привычных людям. — Я понял, — не слишком тяжело было, учитывая, что он этого еблана как облупленного знает. — Отталкиваешь их, чтобы не лезли спасать. Тебе твои йегеристы тоже нахуй не сдались, но их не жалко на пушечное мясо? Отлично, Йегер, так держать. — Закрой рот. Эм, Жан закрывает. Первая живая эреновская реакция затыкает эффективнее злости в поганых зелёных глазах, что абсолютно точно обозначает попадание десять из десяти. — Околесицу несёшь. Всегда нёс. Почему ты не сдох вместо Марко? Он, правда, старается не вестись на провокацию, однако всё изнутри вопит об обратном, и треснуть бы этого придурка, что, впрочем, не заставляет себя долго ждать, но, прежде чем сделать ему подножку, Эрен приказывает Флоку выпроводить сопротивляющихся Микасу и Армина, которых взглядом успокоить Жану не получается. И всё, что до этого осталось целым, превращается в хлам под недетскими ударами; это уже не похоже на обычную стычку, цирковым представлением для сто четвёртого корпуса тоже не является, зрителей здесь нет, и каждый бьёт невероятно больно. Маленький ублюдок вырос и бешенство своё транжирит во благо разрушения. Эрен чаще попадает, а Жан, к несчастью, нарочно мажет, потому что бить по больным местам этого придурочного у него рука не поднимается. Его косяк, он пытается исправиться, более того — заставляет себя, напоминая о том, что у Эрена и руки, и ноги отрастут при желании, однако даже желания жить Жан в его глазах не замечает. Ярость, обида, ненависть — цветочки какие-то, а не чувства, если сравнивать с хлещущей тревогой и перебитой нежностью, которые между передышками адресуются Йегеру через жановский взгляд. Жан протирает во второй раз стол собой, отпихивает Эрена ногой и кулаком бьёт под дых, чтобы протереть им пол. Всё честно. Разнимать их некому, и это может длиться вечно. Приходится брать всё в свои руки, поэтому Жан, как самый разумный из присутствующих, берёт в свои руки с поехавшей крышей Йегера и вжимает в стену, пальцами ловит покорёженные запястья и пытается отдышаться после бешеного марафона мордобоя. — Хорош, блять, я понял, что ты крутой и сильный, — Эрен вымотался меньше, и Жан чётко видит, что сопротивляется он вполсилы. Эта деталь немного прибавляет уверенности — он движется в правильном направлении. — Что-то ещё хочешь сказать? — Ненавижу тебя. — Я знаю. Ещё? — Марко заслуживал жить больше, чем ты. Он знает. — Говоря про Марко, ты палишься, Йегер. Палишься, показывая, что сильнее хочешь задеть. Хочешь, чтоб я тебя возненавидел? Так я тебя и так, ты бы знал — насколько сильно. — Микаса любит меня, — это давно не задевает. Правда, Микаса заслуживает лучшего. Эрен — самое худшее. Он согласен забрать всю её боль от любви к Эрену себе. — Охуеть новость. Хрипом: — Сашу убили тоже из-за меня, — да. Как и многих солдат, которые положили свою жизнь на благо Йегера, а он не оправдал ни надежд, н и ч е г о. Однако Жану тоже есть что на это ответить. — Сашу убили и из-за моей невнимательности. Её смерть всё ещё пульсирует болью в груди, рана свежая, ни разу не затянувшаяся, что тут скрывать — Саши не хватает всем. — Я… Внимание обоих привлекают шторы, точнее — ребёнок за ними, если ещё точнее — та самая Габи чтоб-вы-все-сдохли-демоны-острова Браун. Эрен под его руками не дёргается, безразлично отводит от неё взгляд, а Жан, продолжая удерживать придурочного, подмечает, что девчонка здоровски испугалась. Эрена? Считает важным сказать: — Фалько пытаются помочь. Габи всхлипывает, силится что-то сказать, однако Эрен решает наконец открыть рот. — Флок тебя к нему отведёт, вали. Грубиян. Жан удерживается от цоканья и закатывания глаз; нашёл, перед кем выёбываться. Габи от него таки шарахается страшно, пока пытается добраться до двери обходными путями, а Жан серьёзно не понимает, что в этом куске замученного идиотизма может быть страшного. — Он не страшный, он тупой. Когда Флок открывает ей дверь и закрывает за ней обратно, никак не комментируя и не влезая в происходящее, Эрен наконец поднимает на него свои больные и ни разу не красивые глаза. Не наебнуться бы в них. А Жан близок к этому. — Опережая твой вопрос: ты меня не так понял. Йегер, ты страшнее безмозглого титана, но только внешними данными. Вообще-то, это чистой воды враньё, потому что сексуальнее Эрена Жан видел аж никого, но мы о таком вслух никогда не говорим. — Привести бы в порядок твои патлы, снять эти дебильные шмотки, а потом заставить проспать месяц, и, возможно, тебе это поможет, — Эрен смотрит словно насквозь; словно никакого Жана тут нет и никаких эмоций он у него не вызывает. Требующую к себе внимания кирштейновскую натуру такой исход не устраивает, и он непроизвольно скользит пальцами по эреновским запястьям, добирается до ладоней и сталкивается со свежим порезом. — На тебе ведь всё как на собаке заживает, что за хуйня? Эрен в целом та ещё хуйня. — Поцелуешь, чтоб не болело? Издевается, сволочь. — А что сделаешь ты, чтобы у меня не болело вот здесь? — Жан целой ладонью Эрена дотрагивается до своей груди с левой стороны, и у того немного пробиваются искренние эмоции — вон, как нахмуривается. Рубашку сжимает в кулаке. Сердце ускоряется. — Могу сделать только хуже. Ага. Это Жан знает. — Столько людей погибло, пытаясь спасти меня, а мне плевать. Голос дрожит, прямо-таки орёт о том, что ему плевать. — Я тебе не верю. — Мне и на тебя плевать. Дыхание сбивается, но не у Жана; Жан, как раз-таки, боится отвести взгляд, боится пропустить хоть единую сменяющуюся эмоцию; это явная зацепка, чтобы вывернуть Йегера наизнанку, и он подливает масло в огонь, желая увидеть самый пик, потому и наклоняется, чтобы убрать торчащие эреновские патлы за ухо и коротко поцеловать в висок. Замирает Жан вместе с ним. — Я вижу, — он увидел его «плевать» ещё когда вошёл — эти зарёванные глаза только слепой не заметит. А теперь это самое «плевать» стекает по щекам и капает с подбородка на напрягшиеся руки Жана. Придурочный, ей-богу. — Я удивлён, что тебе хватило смелости сказать это всё Армину и Микасе. Сколько часов ты проныл предварительно? Так сколько, говорите, в человеке может поместиться боли? — Ненавижу твою прямолинейность. Ты всё портишь, Жан. Я… ты… нахуй тебя. Нахуй нас. Ясно? Ты мне не нужен, — сказано так капризно, таким дрожащим голосом. Жан отпустил его руки, но больше шага назад не сделал — перестраховываемся, не теряем бдительность, даже если хочется послать всё к чёрту и сгрести Эрена в охапку, чтобы отправиться туда, где их никто не знает. Ох уж эти наивные мечты. Жан вырос, но не перестал мечтать, а Эрен разочаровался в своих мечтах. Спрятался от всех надежд так же, как и прячет сейчас лицо в ладонях, трясётся и через несколько всхлипываний садится на корточки в совсем детском жесте. Ожидания так и не оправдываются — истерического смеха не слышно. Он плачет. Злодеи тоже ревут крокодильими слезами, Жан. Вот только в этой истории нет ни хороших, ни плохих. Кто бы знал, что он будет рад возвращению этой хныкающей сопли. — Я порчу? — Ты. Конечно, он не станет его жалеть, даже если сердце изноется кровью — да пожалуйста, изрыдайся здесь хоть до смерти, Жан не станет, эти фокусы больше не… — Тебе просто мозгов не хватило на то, чтобы заставить всех ненавидеть себя. Знаешь, на кого ты похож? — на того, в кого Жан по дурости влюбился. — Ты похож на промокшего под дождём щенка. Кто, вообще, ненавидит щенков, даже если они пытаются кусаться? — Жан. — Чего? — Пожалуйста, ненавидь меня. Что тут говорить: у Жана сердце на части; ему так хочется забиться в угол, притянуть колени к груди и закрыть руками уши, но он продолжает невозмутимо стоять, играет роль лучше Йегера, и даже дрожащие пальцы сцепил в замок позади, потому что ему мозгов хватает. Это их последний шанс что-то исправить. И Жан, правда, может остановить Армагеддон. Трёт переносицу, замученно вздыхает, принимая все последствия взрыва на себя. — Конечно, я тебя ненавижу. — Лгун. — …так ненавижу, что брошусь первым под Гул, или что там задумала гениального твоя негениальная башка, лишь бы тебя остановить. Эрен убирает резко руки от лица и испуганными глазами вытаращивается на него, норовя что-то сказать, но дальше открывания и закрывания рта это не заходит. Жан продолжает: — Я не один погибну, пытаясь остановить тебя. Так скажи мне: от кого ты нас пытаешься защитить, если защищать, в конечном итоге, будет некого? — кровь на подбородке — последствие мордобоя — он вытирает рукавом и приседает на корточки, пусть и смотреть на Йегера с такого ракурса привлекательно. — Идиота кусок, расскажи мне лучше другое. Пауза затягивается, драма соблюдена, голос уже не так дрожит, можно говорить дальше. — Как же… как же мне спасти тебя от тебя же? Нижнюю дрожащую губу Эрен прикусывает до боли, а и так покрасневшие глаза вновь наполняются слезами. Жану больно, но он давит сильнее, потому что должен; потому что, ну, кто, если не он? — Тебя никто не просил взваливать на себя судьбу всех элдийцев и тащить в одиночку. Чтобы чего-то добиться, нужно что-то потерять, но, Эрен, тебе не нужно становиться тем самым дьяволом, понимаешь? Ты же грёбанный герой, орущий громче всех о мире и добре. Что-то пошло не так: прежнее выражение лица Эрена снова дало о себе знать, а сам он потянулся к Жану. Вот только нежности пробились тут же сквозь толщу недосыпа и истерик, потому Жан выдохнул и не вдохнул, когда Эрен положил ему повреждённую ладонь на слегка колючую щеку. Жан пообещал не клясться в любви. — У меня нет другого выбора, прости. Бред же… бред же, ну? Он гладит по щеке, смотрит в пол и продолжает тихо глотать слёзы, пока Жан не забывается и не накрывает его руку своей. Один ноль в пользу разбушевавшегося сердца. — Хуйню несёшь. — Я всё видел. Много раз. Жан, я переживал смерть Микасы и Армина больше десяти раз в лучшем случае! Я видел, как ты умираешь. В разных сценариях. Я пытался спасти Сашу более пяти раз. — Хуйню несё… — Я менял будущее уже достаточно раз, чтобы осознать, что всё ведёт к гибели элдийцев! — у Жана это не совсем укладывается в голове, как и у любого нормального человека, но Эрен, как мы уже выяснили, совсем не нормальный. Потому и последующему фанатичному блеску в зелёных глазах, потерявших всякую надежду, Жан совсем не удивляется. — Но теперь я знаю, что должен делать, чтобы всё исправить. Не то чтобы он не хочет знать, что нужно для этого делать. Просто у Жана чёткое ощущение, что ему это не понравится. Обычно интуиция не врёт, как и кошки, скребущие на душе, так что он пытается подавить нарастающую панику, отвлекается, поворачивая голову и целуя порез на ладони. Глупости какие. — Всё ещё болит? — ладошка подвергается нескольким аккуратным поцелуям под заплаканным взглядом Эрена, и Жан серьёзно боится быть правым в своих мимолётных догадках и надеется, что можно избежать катастрофы, если не говорить об этом вслух. — Болит, — а эмоции Эрена, тем временем, сломались: говоря о боли, он улыбается. И, видимо, речь шла не про порез. Эрен горячее той самой горящей воды, про которую рассказывал Армин, и дело не во внешних данных — от него исходит пар, раны начинают исцеляться быстрее. Он смотрит в жановские глаза так, словно нашёл спасение для целого человечества, и вот оно, вцепляется в его кисть и совсем не держит себя в руках. Жан сам готов заплакать, но его целуют. Так мягко, как не целовали даже после вылазок за стены; без агрессивных попыток искусать его губы и оставить кровоподтёки. Жан, само собой, — ещё бы, где ты так долго шатался, Йегер — отвечает и сжимает эреновские патлы в кулаке, впечатывает в себя и ловит губами ласковый шёпот: — Ты должен убить меня, Жан.