Круги по воде

Ноябрь 1856 г.

Ужин подали вовремя: сразу же, как только они с Ларисой вернулись с прогулки по Елисейским полям. Погода сегодня целый день радовала: было прохладно, но зато солнечно, а это, согласитесь, поднимает настроение. Правда, уже под конец их променада небо вдруг потемнело и заморосил самый настоящий холодный, осенний дождь, так что прогулку пришлось завершить в уютном кафе. Лариса вдруг вспомнила рассказы своего отца о том, как войска императора Александра I вошли в Париж в 1814 году. Петр улыбнулся: его отец, а равно и все его знакомые также любили поговорить об этом. Стоило им собраться вместе, по какому угодно поводу, так воспоминаниям о военных походах не было конца. Тот же Косач-старший никогда не упускал возможности поведать о своем славном военном прошлом. К примеру, на свадьбу своего сына Федора он, помнится, пригласил всех своих друзей-офицеров, с которыми воевал, и целый полковой оркестр. — Любовь к подобного рода беседам, думается мне, легко объяснить, — сказала Петру Лариса. — Ведь это их прошлое. Они столько пережили… — Ты права, — согласился Петр, — можно представить, сколь много им довелось испытать. Разумеется, все это было частью их жизни, ты абсолютно права. Потому они и любили поговорить об этом. — Мне теперь кажется, — вздохнула Лариса, — что мой отец был по-настоящему счастлив именно тогда, когда сражался ради блага Отечества своего. А потом… ему просто-напросто стало тесно в четырех стенах. Что в итоге и привело к печальному концу. — Возможно, так и есть… Ты знаешь, мальчишкой я просто обожал эти рассказы и всякий раз представлял себя на месте своего отца, а то и вовсе — генерала Багратиона. Лариса улыбнулась: — Признаюсь честно, мне лично иной раз было ужасно жаль, что, как частенько повторял мой отец, «женщинам на войне не место». А когда в театре у нас (это еще в Киеве было, и я только-только тогда на сцену поступила) ставили водевиль «Девушка-гусар»*, то я полночи в подушку прорыдала из-за того, что не получила главную роль, так я о ней мечтала! — Наверняка ты была бы очаровательна в гусарском мундире, — подмигнул ей Петр. — Увы, — развела руками Лариса, — главная роль, как водится, предназначалась нашей приме, а мне пришлось довольствоваться ролью второй героини. Кстати, звали ее Лора. И если подумать… это была довольно-таки большая удача, как-никак я только начинала.

***

Странно, но вот Анна почему-то на дух не переносила разговоров о войне и сражениях. Когда ее отец, бывало, встречался с Иваном Львовичем, и они, как сами выражались, по-стариковски пускались в воспоминания о войне 1812 года, Анна всякий раз находила предлог, чтобы сменить тему. Особенно же ей не нравилось, когда рассказы эти слушал Гришка. Ему лет пять всего в ту пору было, Льва Аркадьевича уже не было в живых, а Иван Львович сильно захворал и потому переехал жить к ним (Анне и это было не по душе, но тут уж Петр ее не спрашивал). Иван Львович обожал внука, баловал его, а вместо сказок на ночь рассказывал о Бородинском сражении. Гришка слушал деда с горящими от восторга глазами, а потом требовал купить ему солдатиков. Анна же вместо этого подарила ему лошадку-качалку, но он на нее даже и не взглянул. Солдатиков Гришке купил дед, чем заслужил его безграничное восхищение. Интересно, помнит ли он об этом? Удивительно, поймал себя на мысли Петр, но раньше он никогда не говорил с сыном о таких, казалось бы, простых и банальных, вещах. К примеру, помнит ли Григорий своего деда, который, бывало, тайком от отца и матери приносил ему клубнику с молоком, особенно когда тот бывал наказан и лишен десерта. — Я-то не ем ее, клубнику эту, — говорил Иван Львович, — так чего добру пропадать, съешь уж лучше ты ее, милок, Христа ради, выручи деда! Петр один раз случайно стал свидетелем подобной сцены: шел к себе и по дороге заглянул в детскую. Он еще несказанно изумился, поскольку с ним, когда он был мальчишкой, отец не позволял себе «всяких разных нежностей». Сколько Петр себя помнил, отец всегда держал себя с ним строго, коли было за что, ругал, а если он вел себя подобающим образом — хвалил. Петр знал, что отец любит его, считает достойным представителем и наследником их рода, но этаких милых шалостей, вроде игр в Бородинское сражение, сказок на ночь, или же побаловать вкусной клубникой, — такого за ним не водилось. Мать — да, она всегда находила минутку, дабы приласкать сына, да Дарья тоже всегда находила повод, чтобы припасти для «милого паныча» лишний сладкий пирожок с вишней; а еще у нее всегда были в запасе слова утешения, если вдруг Петру становилось грустно и тоскливо. Однажды, это случилось незадолго до кончины отца, Петр спросил у него, чем вызвана такая перемена. Неужто внуков сильнее любят? — Может, и не сильнее, — задумчиво ответил ему отец, — но видишь ли, внуки-то появляются тогда, когда вся жизнь уж на излете. А у него, у Гришки твоего, наоборот. Ему — жить да жить еще! И его присутствие рядом с тобой дарит тебе надежду, что поживешь еще немного, порадуешься… И саму радость он дарит тебе. И будто молодость возвращается. Вот погоди, вырастет Гришка, дай срок, внуков тебе родит — поймешь тогда, что я был прав. — Кто знает, может быть, так оно и есть, — ответил Петр, отметив про себя, что на склоне лет его отец, кажется стал излишне сентиментален. Теперь же Петру все чаще и чаще приходила в голову мысль, отец тогда был предельно искренен и говорил чистую правду. Сейчас он вдруг ясно понял, что тот хотел сказать. Всю жизнь Петр пытался быть строгим, но справедливым отцом для Григория. Он вел себя так же, как Иван Львович поступал некогда с ним. Петр хотел, чтобы сын прежде всего гордился их фамилией, помнил о своих предках и делал все, чтобы никто не посмел бы сказать, мол, Червинские — не слишком-то порядочные, бесчестные и бессовестные люди. Правда, Григорий отчего-то не желал понимать этого. Сын вырос слишком изнеженным и избалованным, Петр всякий раз с явным неудовольствием подмечал: единственное, что нужно сыну — это деньги. При этом деньги те ему хочется получать просто так, не прилагая к тому никаких усилий. Сколь ни пытался Петр ему втолковать, что прежде, чем что-то получить, надо как следует потрудиться — увы. Гришке его слова что с гуся вода. Вместо того, чтобы заняться делом, к примеру, как Петр ему предлагал, разводить свиней или там свеклу сеять для сахарных заводов, этот бездельник решил запустить руку в доходы махорочного завода. Петр же не дурак, он быстро понял: то была никакая не «небрежность», а уж тем более — злой умысел управляющего. Да, когда он только увидел подчистки в расходной книге, то пришел в ярость, вот и досталось несчастному Сергею Борисовичу ни за что. Но к счастью, ему быстро удалось доказать Петру, что все дела он вел и ведет безукоризненно. Его личные отчеты и бумаги были в порядке, как в аптеке. Вот тогда-то гнев с Петра моментально слетел, и он сразу вспомнил, что Гришка показал ему «подчистки» в отчете сразу после того, как на какое-то время остался в кабинете один. Кажется, в тот момент к Петру кто-то заявился с важным визитом. И глядите-ка, то Гришка отнекивался, мол, «не мое это» — хозяйство вести, а тут вдруг такое рвение! А потом сын и вовсе, как говорят, мышей ловить перестал: после того, как Петр урезал ему содержание, тут же женился на Натали, дабы получить приданое. Хвала всем богам, Александр Дорошенко тоже не мальчик, его так просто не проведешь. Он распорядился, что молодые должны сначала наследника родить, а потом уж — приданое да капиталы. Так Гришке-то это тоже не по душе пришлось… И вот так всю дорогу: Петр пытался втолковать сыну, что ежели тот будет лениться, то никогда ничего не получит, но тот и ухом не вел. Петр спрашивал себя, что он упустил в его воспитании, и когда между ним и Григорием выросла стена. Ведь в раннем детстве сын не был таким, впрочем, все люди меняются с годами. Разумеется, Анна тоже приложила к этому руку. Она нещадно баловала сына, не могла на него надышаться, и даже если Петр что-то запрещал ему, Гриша тут же бежал к маменьке, зная, что та разрешит безо всяких разговоров. С другой стороны, Петр виноват не меньше, ведь он потворствовал Анне, не осуждал ее. Ну, может быть, ворчал изредка, что она портит мальчишку. Но ему было жаль ее, она слишком любила сына и была привязана к нему, а еще — смертельно боялась потерять. И если уж совсем начистоту, то в какой-то мере Петр прекрасно понимал жену. Через два года после Григория у них с Анной родилась дочь, которую нарекли в честь матери Петра — Анастасией. Настюша. Петр любил ее, пожалуй, даже больше Григория. Возможно потому, что дочь была для него самым настоящим и в то же время каким-то совершенно непостижимым чудом. С сыном все понятно: он — мужчина, повторение и продолжение своего отца, а вот дочка — невероятное, поистине божественное создание, которое явилось в этот мир в награду за все мыслимые и немыслимые благие дела ее родителей. Девочка была похожа на Петра как две капли воды: те же карие глаза и темно-каштановые кудряшки. Именно его, своего отца, она из всех родичей узнавала первым. Стоило ему только подойти к ее колыбели, как она переставала плакать. Когда она засыпала у него на руках, Петр чувствовал себя самым счастливым человеком. Он покупал Настюше самые лучшие игрушки, говорил, что дайте, мол, только срок, будут у его королевны и лучшие платья из шелка и бархата, станет она есть на золоте да в золотых каретах разъезжать. В самом Петербурге блистать станет! А уж в здешней округе и вовсе нет и не будет никого краше Настасьи Петровны Червинской! И уже Анна нет-нет, да выговаривала ему, мол, ежели Петр Иванович продолжит эдак баловать девчонку, то ничего из нее путного не вырастет. Но увы, счастье их длилось всего полтора года: несчастная малышка скончалась от тяжелой болезни легких. Анна тогда слегла в постель от горя, она была беременна третьим ребенком, и чуть было не потеряла его. На похоронах Петр и Александр Дорошенко поддерживали Анну под руки с двух сторон, она едва не лишилась чувств. В тот день Петр плакал, наверное, впервые в жизни, если не считать, разумеется, тех времен, когда он был совсем ребенком, и ему было совершенно все равно, что, как учил его отец, сильные мужчины не должны показывать своих слез. А еще через полгода родилась их с Анной вторая дочь — Ольга. К несчастью, все пережитое для Анны даром не прошло, дочь родилась чуть раньше срока и была очень слабой и болезненной. Ее не стало через три месяца… Анна просто почернела тогда от горя, врачи посоветовали Петру свозить ее на воды, и он готов был внять совету. Однако же сама Анна наотрез отказалась ехать в Пятигорск, сославшись на то, что лучше бы им остаться дома, ведь, во-первых, в хозяйстве так много дел, а потом — не след оставлять Гришеньку надолго. — Он ведь один теперь у нас остался! — вздохнула Анна. — Ну, как скажете, — с сомнением проговорил Петр. Что ж, решил он, раз она не хочет, к чему неволить. Но вот эта фраза «Гришенька у меня теперь один остался» все и решила. Анна, панически боясь потерять еще и сына, сдувала с него пылинки. Стоило Гришеньке чихнуть, как в Червинку на всех парусах неслись врачи из Нежина и из Киева. Повышать на него голос было нельзя никому, ни в коем случае, ведь ребенку может стать плохо! А уж чтобы наказать его за шалости — и вовсе речи быть не может. Разумеется, Петр считал, что Анна, мягко говоря, перегибает палку, но и понять ее мог. Собственно, именно поэтому Петр впоследствии закрыл глаза и на новую блажь Анны — воспитывать Катьку чуть ли не как дочь. Он прекрасно понимал, что дело вовсе не в том, что Анна «лишила дитя отца, засудив его и отправив на каторгу». Тот недоумок заслужил не только каторги, но и чего похуже… Просто, когда появилась Катька, Гриша уже стал подрастать, и Анна, судя по всему, понимала: скоро он станет совсем взрослым и окончательно отдалится от нее. Дело было еще и в том, что Анна на самом деле, кажется, готова была увидеть дочь в любом младенце, поэтому и взялась нянчиться с Катькой. И собственно ради Анны Петр терпел приживалку. Он не выносил эту девку. И вовсе не из-за ее бесноватого папаши, ни дна б ему ни покрышки, или из-за ее матери. Ее Петр уже и не помнил, честно признаться… Он не выносил Катьку главным образом из-за ее слепой покорности и некой… бессловесности, что ли. Казалось, ей все равно, где она, что она, как она живет. Ее воспитали, выучили, холили и лелеяли, а она все принимала как должное. Анна просила ее спеть — она пела, просила почитать — читала. Попроси с крыши прыгнуть — пошла бы и прыгнула, Петр не сомневался. Будто не девка живая, а заводная кукла. Не то чтобы Петр одобрил своеволие, выказываемое открыто, как-никак Катька была и остается крепостной девкой. Но как ни крути, она была на особом положении, и хоть о чем-нибудь могла бы иметь собственное суждение. А то прямо смех один: скажем, за обедом или за ужином говорила обычно одна Анна. Надо сделать то, надо написать туда, приедет такой-то, вот написали в газете об одном случае. Изредка Анна оборачивалась к воспитаннице и спрашивала: — Верно, Китти? — Да, крестная! — опустив глаза в тарелку, лепетала Катька. Петр в такие минуты обычно закрывался газетой, делая вид, что его вовсе не интересует их разговор. Впрочем, они обе и так не обращали на него внимания. Анна-то сама, кажется, все понимала, потому и относилась временами к Катьке как к любимой кукле. «Я к ней очень привязана», — ну, так и к собаке вон привязываются. Или вовсе к картине какой или фарфоровой вазе. Когда же Григорий уехал на учебу в Германию, Анна, выплакав все глаза, еще больше привязалась к этой «крепостной принцессе». Но если подумать, так даже лучше: все же был рядом с нею кто-то, кто мог развеять ее скуку, поскольку сам Петр к тому времени практически окончательно охладел к жене. Отъезд Григория еще больше отдалил его от отца, а когда сын вернулся, то Петр увидел, что сын стал совсем взрослым, характер его определился, и… Этот новый Григорий категорически не нравился Петру. Ему бы хотелось втолковать сыну, что он должен прекратить сорить деньгами попусту, бегать, как оголтелый, за Катькой, будучи женатым на Натали Дорошенко, и вообще — взяться за ум. Словом, не повторять многих ошибок собственного отца… Но увы, понимания с сыном они так и не достигли. А уж после того, что случилось с Анной, пропасть между отцом и сыном казалась и вовсе непреодолимой. Да, с одной стороны, Григория можно было и понять: в конце концов мать свою он любил искренне, и ее потеря явилась для него ударом. Он винил в случившемся отца, да Петр и сам признавал свою вину. Но переступить через свою обиду Григорий не смог… Может быть, должно пройти чуть больше времени?.. Собственно, поэтому Петр и принял решение уехать.

***

Он был вне себя от ярости, когда этот молокосос вздумал ставить ему условия! Петр твердо решил, что Лариса будет жить в Червинке. Она — его любимая женщина, он останется с ней, женится, и никто не сможет разлучить их. Гришка же закусил удила, и устроил им с Ларисой отвратительный скандал. Бедняжка не выдержала всего этого и уехала обратно в Нежин. Петр не отпустил бы ее, но как раз в тот момент в Червинку приехал поверенный, дабы огласить завещание Анны. Петр злорадно усмехнулся, когда поверенный закончил чтение: жена завещала сыну «свой фамильный дом», — курам на смех! Дом этот, разумеется, формально принадлежал Анне, но все здесь, до последнего гвоздя, куплено на заработанное Петром. Анна и сама это знала, а завещание это… Она просто хотела положить конец той безмолвной вражде Петра и Григория. Жаль, что толку так и не вышло. Когда поверенный уехал, Петр прямо заявил сыну, что ежели Григорий продолжит свои выкрутасы, он просто-напросто выгонит его ко всем чертям. — А за дом «твой», матушкой тебе завещанный, я, так и быть, уплачу с дорогой душой! Во сколько там его оценят? Тысяч в пять? Десять дам тебе, коли хочешь — прямо сейчас. Что, «хозяин», согласен? — хмыкнул он. Григорий промолчал, лишь смерил его полным негодования взглядом. — Вот и замечательно! Значит, все останется как есть. И ты сейчас же пойдешь и извинишься перед Ларисой Викторовной за свои выходки! Запомни и жене передай заодно: Лариса — хозяйка в этом доме. Ежели вы хоть слово ей поперек скажете — выгоню ко всем чертям! И забуду, как зовут! Ты меня знаешь, Гришка, я шутить не люблю. Григорий, скрипя зубами, отправился в комнату Ларисы, но ее уже не было в Червинке. — Как уехала? — напустился Петр на лакея. — Почему вы мне не сказали?! — Так пан… Петр Иванович, — залепетал недотепа Марко, — они-с, пани Лариса Викторовна, сами наказали, ничего чтобы вам не говорить. Так лучше будет — вот, что велели вам передать. — Болван! — прикрикнул на него Петр. — Пошел вон с глаз моих! Григорий молчал, но по глазам его Петр читал, что тот только что не на седьмом небе, ему доставляло радость видеть досаду и беспокойство отца. Четыре дня Петр только и делал, что мерил шагами свою спальню; прислуга испуганно шарахалась от него по углами, поскольку ему было достаточно одного взгляда, любого повода, дабы обрушить на голову несчастного, попавшего под горячую руку, весь свой гнев. Лариса не ответила на его письмо, а когда из Нежина переслали обратно колье, которое он передал Ларисе в подарок, у Петра сердце в пятки ушло. Это могло означать лишь одно: Лариса решила уйти от него. Но Петр не собирался сдаваться так просто. Конечно, в Червинку Лариса теперь возвращаться не захочет, помимо всего прочего, уязвлена еще и ее гордость, да и в Нежине на них все равно станут косо поглядывать. Поэтому, решил, Петр, самое лучшее — это уехать как можно дальше, покуда не улягутся все страсти. Да и Гришке пойдет на пользу пожить одному и взять хозяйство в свои руки. Разумеется, все капиталы Петр передавать ему не собирался, хватит с него одного поместья. Больше того, Петр снял со счетов и текущий доход, те семьдесят тысяч, что дало имение за истекшие полгода. Во-первых, он посчитал, что нечего баловать бездельника, а во-вторых, это обеспечивало ему вполне себе безбедное проживание в Европе в течение длительного времени. Ну и как-никак, но к получению этого дохода Григорий не имел ровным счетом никакого отношения. Петр оставил Григорию и его жене шесть тысяч: на первое время им должно хватить. А уж дальше сыночку придется засучить рукава, хочет он того или нет. Приняв окончательное решение, Петр отправился к Ларисе. Дело было за малым: уговорить ее остаться с ним и уехать. — Зачем вы здесь? — устало спросила Лариса, открыв ему дверь своей квартиры. Она попыталась было захлопнуть дверь у него перед носом, но Петр удержал ее. — Я не могу без тебя, Лариса! — воскликнул он, переступив порог. Лариса, резко развернувшись, быстрым шагом прошла обратно в комнату. — Зачем ты вчера вернула мой подарок, — продолжил Петр, идя следом за своей возлюбленной. — Я четыре дня мучился, ждал весточки от тебя! — Петр Иванович, не нужно… — начала Лариса, оборачиваясь к нему. — Лариса! — перебил он ее. — Ты — моя женщина! Все. Точка. Собирай чемоданы! Лариса молча покачала головой и ничего не ответила. — Лариса, тошно мне без тебя, не могу!.. — шагнул к ней Петр. Она прикрыла глаза и вновь покачала головой: — Петр Иванович, — с болью произнесла она, — прошу вас, это выше моих сил, не мучайте меня! Да, я вас люблю, но… Не будет нам счастья, ведь все против нас! А кроме того, в Червинку я ни за что не вернусь. — И не нужно! Мы с тобой уедем в Париж, — с видом триумфатора проговорил Петр. — В Париж? — тихо переспросила Лариса. — Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! — И вы, — еще тише произнесла она, — вот так все бросите: поместье, завод?.. Нет, это будете не вы! — горько усмехнулась она. — Лариса, — глядя ей прямо в глаза проговорил он, — да это без тебя я — не я. Да, все брошу, гори оно огнем! Казалось, она еще не до конца поверила, поэтому с сомнением пожала плечами: — Ну, уедем и что?.. Что дальше? — А дальше, — улыбнулся Петр, — в ближайшей же церкви мы с тобой обвенчаемся. Лариса тихо охнула, вскинула на него свои бездонные глаза, в которых в тот же миг заблестели слезы. — Не хочешь в Париж, — Петр приблизился к ней еще на один шаг, — так говори — куда! — С вами, — задыхающимся от волнения голосом произнесла Лариса, — хоть на край света! — она кинулась к нему, поцеловала, прижалась так крепко, словно хотела сказать, что больше никогда не оставит его, пусть даже и на миг. Петр обнимал ее в ответ и чувствовал, что вот оно — счастье! Настоящее, безграничное, точно океан, и было бы полнейшим безумием отказаться и потерять его навек. — Я не хочу уходить, — сонно проговорил он через час, когда они с Ларисой лежали в постели, отдыхая от накрывшего их урагана страсти. — Так скучал по тебе! — прошептал он, целуя Ларису в щеку. — И не уходи! — отозвалась она, придвинувшись и склоняя голову ему на грудь. — Ты знаешь, я все думала, как теперь стану жить… без тебя. Все же я бы не смогла — теперь точно знаю! — Больше тебе думать об этом не придется. Я никуда не уйду, так что… глядишь, еще и надоем тебе! Лариса хихикнула: — Не думаю! — воскликнула она, приподнявшись на локте и целуя его. — Насчет этого вы можете быть спокойны. Разве мне может надоесть ну, скажем, дышать? Так что… увы, Петр Иванович, вам не удастся от меня отделаться. — И слава богу! — рассмеялся Петр и обнял ее за плечи. — Однако, придется все-таки сейчас встать и отправиться домой. Закончить все дела, а потом уж… Только нас с тобой тут и видели, да? Прощание с сыном вышло несколько скомканным; Григорий опять принялся оскорблять Петра и Ларису, однако же вынужден был замолчать, когда узнал, что отец намерен уступить ему имение. — Ты же об этом мечтал, верно? — спросил Петр, протягивая сыну бумаги. — Просто, — замялся Григорий, — все так неожиданно! — Вот и покажи себя! — усмехнулся Петр. — Поместье отныне твое, на попечении, а капитал, наличные, махорочный завод — мои. — А… мой капитал, мои деньги? Петр аж сплюнул с досады про себя: кто про что, а вшивый все о бане! — Как мед, так и ложкой! — презрительно бросил он сыну. — Бери то, что дают, хозяйствуй по уму, и будет тебе капитал! Больше они с Григорием и слова друг другу не сказали, сухо простились, и все. Теперь же Петр, иной раз вспоминая об этом, вновь и вновь принимался размышлять, что же сделал неправильно, может быть, стоило как-то иначе воспитывать сына, дабы тот думал не только лишь о том, как бы получить побольше денег да предаваться разгульной жизни?.. И можно ли сейчас исправить хоть что-то, или же самое разумное — смириться и предоставить жизни, что называется, идти своим чередом. В конце концов, теперь их с Григорием разделяют не только взгляды на образ жизни, но и огромное расстояние.

***

— Так что у нас нынче на ужин? — спросил Петр, пододвигая Ларисе стул. — Я, признаться, изрядно проголодался. — А я вот как-то… напротив, — пожала плечами Лариса. Петр вздохнул и внимательно вгляделся в лицо супруги. Его начинало всерьез беспокоить ее самочувствие. Ведь это длится уже который день: стоит только заикнуться о завтраке, обеде, ужине, как у Ларисы пропадает аппетит. Неудивительно, что ее донимают головокружения… — Прошу, месье! — лакей, поклонившись, поставил перед Петром тарелку с запеченной рыбой. — Благодарю! — отозвался он. — Так вот, — улыбнулся он Ларисе, — что ты думаешь по поводу того, чтобы сходить еще раз в театр? Я, признаюсь честно, в прошлый раз был изумлен и впечатлен этим… как бишь его там? — «Риголетто»! — подсказала Лариса. — Стоит признать, вы и впрямь глаз оторвать не могли от сцены, не то что… тогда! — лукаво усмехнулась она. Петр расхохотался: — Сдаюсь! И признаю, что кругом был не прав. — Спать в театре! — шутливо возмутилась Лариса. — Это же… — Просто в тот вечер там не было ровным счетом ничего стоящего! Пока не вышла ты. — Вы, Петр Иванович, просто-напросто льстец и подлиза! Но я… обожаю вас за это! — Так как насчет того, чтобы я уж окончательно исправился и признал, что театр — это высшее искусство и все такое? Сходим… Он не договорил, потому что Лариса выронила вдруг вилку, быстро встала из-за стола и опрометью выбежала из комнаты, зажав рот салфеткой. — Помогите же ей, что вы встали! — прикрикнул Петр на застывшую, точно статуя мадемуазель Сюзетт. Опять! Петр встревожился не на шутку, потому что приступы дурноты у Ларисы случались уже не единожды. В первый раз, он грешил на ресторан, где они накануне обедали, и грозился отправиться туда и разнести его по камушку. Ларисе тогда с трудом удалось уговорить его не делать глупостей. — Возможно, они тут и ни при чем, — сказала она, — мне ведь с детства становилось плохо от слишком жирной пищи. Кроме того, вы ели вместе со мной, кабы там было что несвежее, вы бы тоже чувствовали себя плохо. В словах Ларисы был резон, поэтому Петр и успокоился, тем более, что жене стало лучше, и он позабыл об этом недоразумении. Потом подобное повторилось еще несколько раз: за утренним чаем и за обедом. Лариса просто отодвигала от себя тарелку и говорила, что не голодна. И вот снова та же история. — Что с тобою, Лариса? — обеспокоенно взглянул на нее Петр, когда она вернулась в комнату. — Тебе плохо? — Я… наверное, мне лучше пойти прилечь, — кивнула она. — Не обижайтесь на меня, хорошо? — жалобно взглянула она на него. — Но я, кажется, никуда не смогу сегодня поехать… — Да Господь с тобой, дорогая! — Петр обнял ее за плечи. — Разве могу я на тебя обижаться, тем более, когда ты в таком состоянии. Идем, милая, тебе действительно нужно лечь, идем! — Сама не знаю, что со мной, — проговорила Лариса, укладываясь поудобней. — Слабость такая… И рыба эта за обедом… Она точно была свежая? Запах такой резкий. Петр пожал плечами, поправил Ларисе одеяло, после чего сел рядом и взял ее за руку. — Мне показалось, рыба пахла божественно. Да и вкус отменный. — Значит, мне почудилось, — поморщилась Лариса. — Но как по мне, она была отвратительна! — Вот что, — решил Петр, — тебе следует как можно скорее показаться врачу. Не нравится мне все это: твои головокружения, эти приступы… — А мадам не в положении? — вклинилась вдруг в их разговор мадемуазель Сюзетт, которая как раз зашла в комнату, дабы разложить в шкафу выглаженное белье. — Как вы… — начал было Петр, собираясь выдать нахалке по первое число, дабы не вмешивалась, но тут же осекся. — Лариса?.. — воззрился он на супругу с изумлением. — А что, если… и правда? Лариса часто заморгала, затем села на постели, прижала ладони к щекам: — Вы думаете? — спросила она. — Хотя… того ведь и следовало ожидать, — улыбнулась она. — Как я, дурак старый, сразу не сообразил! — пробормотал Петр. Помнится, Анна тоже чувствовала себя дурно, особенно же в первый раз, когда ждала Григория. Но это ведь было так давно, что он уж все позабыл. Но если это правда, и у него появится дитя от любимой женщины — лучшего и пожелать невозможно! — Завтра же поедем с тобой к доктору, — сказал он. — И если Господь нам пошлет такой подарок, то… У нас с тобой будет настоящая семья, Лариса, это ли не счастье. — Петенька! — просияла она и, счастливо смеясь, бросилась ему на шею.