Круги по воде

Сентябрь 1857 г.

Петр сжал набалдашник трости так, что побелели костяшки пальцев; он быстро поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Просто неслыханно! Теперь он, видите ли, обязан стучаться, как милостыню просить то, что принадлежит ему по праву. — Пан Червинский? — осведомился у него открывший дверь молодой человек в простом шерстяном сюртуке. Петр поморщился: тоже мне хозяин, хотя бы лакеев нанял приличных, вроде бы не бедствует, чуть ли не миллионщик! Он лишь коротко кивнул, не удостоив этого человека ответом. — Прошу, проходите, — продолжал меж тем открывший ему дверь молодой человек, — Андрей Андреевич ждет вас в гостиной. Позвольте… — Я знаю, куда идти, не утруждайтесь, милейший! — процедил Петр и быстрым шагом направился в гостиную. Он, честно признаться, удивился, когда два дня тому назад получил письмо от Андрея Жадана, в котором тот предлагал ему встретиться, дабы «обсудить чрезвычайно важное дело, касающееся обоих». — Очевидно, это связано с имением, — сказала Лариса, которой Петр, разумеется, сообщил обо всем. — Вне всяких сомнений. — Но что ему может быть нужно от вас? Ведь, насколько я понимаю, дело уже в суде? — Да, — кивнул Петр, — и в общем и целом, как уверяет мой адвокат, все идет как нужно. Окончательное решение должны вынести самое позднее к Рождеству. — Может быть, он хочет закончить все побыстрее, решил предложить мировую? — предположила Лариса. Петр однако не разделял ее радостного настроя: если бы Жадан захотел решить все миром, он мог бы давно уже сообщить об этом. Насколько Петру известно, Жадан уже окончательно поправился, и здоровье его вполне позволяет заниматься делами. И самое главное, даже если бы он назначил Петру встречу, то уж точно не в Червинке. — Боюсь, этот проходимец хочет покуражиться, унизить меня! — воскликнул Петр. — Но у него этот номер не пройдет, пусть даже не надеется. — Я… я могла бы поехать с тобой? — робко проговорила Лариса. Петр улыбнулся и погладил ее по руке: — Не стоит, милая. Я справлюсь с этим сам, а тебе не следует волноваться лишний раз, да и детей лучше не оставлять надолго. — Да, конечно, — согласилась Лариса, — но… Петя… Петенька, я умоляю тебя, держи себя в руках, хорошо? Это все очень неприятно, я понимаю твои чувства, но прошу: не нервничай слишком! Он обнял ее и прошептал ей на ухо: — Все будет хорошо, Лариса, не переживай! Ради тебя я даже побрататься с ним готов, только не волнуйся понапрасну. Лариса слишком близко к сердцу принимала все хлопоты по поводу тяжбы из-за имения, а равно и судебного разбирательства по поводу Григория. Последние заседание было две недели назад, и оно вновь окончилось ничем. Иных свидетелей кражи орденов так и не нашлось, а тот, что объявился тогда, летом, пришел в конце концов к следователям, но его быстро разоблачили: оказалось, что он никогда и не был на войне, просто начитался газет и решил, что может таким образом заработать легких денег. Тем не менее, нашлись еще несколько человек, бывших солдат, которые видели, как Григорий Червинский вел себя на поле боя. Якобы он бросил свое ружье при первом же крике командиров: «В атаку!» — да и бросился наутек. Это конечно исчерпывающе характеризует Гришку, и Петр, если начистоту, ни секунды не сомневался, что все сказанное — правда, но все равно, по сути ничего не доказывает. Следствие опять зашло в тупик, но тем не менее было объявлено, что вскоре должны вынести окончательный приговор. И вот остался всего один день: уже завтра все наконец решится. Петр себе места не находил, он не спал две ночи подряд; ему удавалось забыться на час-другой, а потом его начинали донимать кошмары. Он просыпался в холодном поту, и после уже не мог заснуть. Лариса приносила ему снотворный отвар из трав, который готовила Арина по рецепту своей бабки, но он не помогал. Остаток ночи жена обнимала его за плечи и рассказывала какие-нибудь истории: о своем детстве, о детях, вспоминала, как они жили вдвоем в Париже… Петр понимал, что она переживает за него, пытается помочь, и ему и впрямь становилось чуть легче, когда она была рядом. И тут вдруг новая напасть: письмо Жадана и приглашение в Червинку. — Добро пожаловать, господин Червинский, прошу вас, заходите! — услышал Петр, чуть только шагнув на порог. Он вошел в свою (он упорно продолжал называть Червинку своей) гостиную и быстро огляделся: по сути здесь ничего не изменилось, разве что кресла передвинули. Раньше они стояли ближе к окну, а сейчас — у камина. В одном из них и сидел Андрей Жадан, человек, который нынче считался хозяином поместья. Петр заметил, что он был бледен, очевидно еще не до конца оправился от раны. — Честно говоря, ваше письмо меня заинтриговало, — сказал Петр и, не дожидаясь приглашения, уселся в соседнее кресло. — Так чем обязан, пан Жадан? — Просто Андрей Андреевич, если позволите, — сдержанно улыбнулся Жадан и принялся постукивать пальцами по подлокотнику кресла. — Как угодно, Андрей Андреевич, — Петр закинул ногу на ногу и вгляделся в лицо своего визави. — Так что же у вас ко мне за дело да еще столь срочное? — Полагаю, — пожал плечами Жадан, — вы и сами догадываетесь. — Да, чтобы сразу уж покончить со всеми недоразумениями: я пригласил вас именно сюда исключительно потому, что в Нежин я прибыл буквально только что, и остановиться мне по сути негде. В гостинице мне отказали, мол номеров нет, ярмарка ж осенняя тут, сами знаете. Ну а хлопоты по найму квартиры, мне не по силам. Рана еще мучает меня… Так что это вовсе не для того, чтобы… Если вы почувствовали себя оскорбленным, поверьте, у меня таких намерений не было. Петр усмехнулся: да, он умен, но, черт его раздери, куда же он все-таки клонит? — Я рад, Андрей Андреевич, — медленно проговорил он, по-прежнему глядя Жадану в глаза, — но я все еще не могу понять, к чему, собственно, все это? Я к вашим услугам, говорите же, что вы имеете сообщить. — Что ж, Петр Иванович, — кивнул Жадан, — извольте: как вы должно быть знаете, живу я в Киеве, и дела все свои веду там же. Я не землевладелец, не помещик, я промышленник и торговец, поэтому имение ваше по сути мне не нужно. Я не собираюсь жить здесь, заниматься хозяйством и никогда не собирался, это, знаете ли, совершенно не мое. Вы, так скажем, несколько поторопились передать дело в суд, впрочем, тут вашей вины нет… Словом, если бы не тот прискорбный случай с моим ранением, думаю, мы бы сразу с вами обо всем договорились. Теперь же я просто не стану вмешиваться в ход процесса, пусть все идет как идет, решение несомненно будет в вашу пользу. — Тогда я тем более не понимаю сути нашего разговора. — Я не стану вмешиваться, Петр Иванович, но только при одном условии. Вон оно что! Понятно, выходит не такой уж этот Жадан добрый и благородный рыцарь, которого вздумал играть перед Петром. Поглядите-ка, условия у него! — Условие? — Петр насмешливо приподнял брови. — И каково же оно, Андрей Андреевич? Жадан однако остался совершенно невозмутимым: — Имение ваше я выкупил с одной единственной целью, — сказал он. — Помочь дорогому мне человеку. Собственно, ради нее я и просил об этой встрече, и условие мое в следующем: я оставляю все притязания на поместье, а вы, Петр Иванович, не чините препятствий моей жене. Катерина Степановна останется свободной, и брак наш, таким образом, действителен перед людьми и перед господом. Петр аж расхохотался, у него словно камень с плеч свалился. Делец, промышленник… Да этот Жадан просто-напросто глупый, влюбленный мальчишка. Зря Петр голову ломал, чего тот задумал, разгадка проста: Катька Вербицкая. Снова! — Господи, Андрей Андреевич, я-то думал… А вам всего лишь нужна эта девка! И вы всерьез полагаете, что у меня на нее какие-то виды? Увы, молодой человек, до нее мне нет ровным счетом никакого дела, век бы я о ней не слыхал! Ежели только в ней дело, то забирайте ее со всеми потрохами и — совет вам да любовь! И что только вы все в ней находите? — пробормотал он себе под нос. — Косач покойный, царствие ему небесное, вы, Гришка мой непутевый, — все точно с цепи сорвались! Чем она так вам головы вскружила, ведь и смотреть-то не на что! — Ну, — усмехнулся Жадан, — к счастью, у нас с вами разные вкусы и жизненные принципы. Вам, конечно, все равно, но я скажу: меня в Катерине Степановне привлекает сила духа ее, доброта, чистота и широта души. Косача Алексея Федоровича, насколько я успел его узнать, думается мне, влекло то же самое, плюс желание спасти ее, защитить. Ну а сыном вашим владела единственно одна похоть, более ничего. — Пусть так, — кивнул Петр, — пропустив мимо ушей упреки в сторону Григория, тем более, что они были, как там ни крути, справедливыми. — Но мне, как вы справедливо заметили, все равно. Она сейчас с вами, если не ошибаюсь? Так заради Христа: делайте с нею все, что хотите! Поверьте, ни видеть ее, ни знать я желанием не горю. Эта девка слишком много несчастий принесла нашей семье. — Она вам, или вы ей? — в упор взглянул на него Жадан. — Это ведь спорный вопрос, согласитесь, Петр Иванович. — Возможно. Но я не думаю, что сейчас подходящее время для подобного спора. — Вы правы. И я рад, что вы, Петр Иванович, хотя бы отчасти попытались понять мои чувства. Что ж, по поводу моей супруги, думаю, мы договорились. Но есть еще кое-что: те люди, которые много лет трудились на этой земле. У меня знаете ли принцип: я людей не продаю и не покупаю. Поэтому когда мне пришлось все же приобрести это имение, я решил, что люди мне принадлежать не будут, и потому отныне они все вольные крестьяне. И мне бы не хотелось, чтобы вы оспаривали это решение. Ваши земли, Петр Иванович, вашими и останутся, но что касается людей, то нельзя вновь отбирать у них свободу. — Позвольте поинтересоваться: кем вы меня считаете, молодой человек? — прищурился Петр. — Этаким помещиком-самодуром, как в глупых и пошлых пьесках, сидящим царьком в своем поместье и не видящим дальше своего собственного носа? По-вашему, я бы добился всего того, что имею, кабы это соответствовало действительности? Или вам кажется, я вовсе не читаю газет, не знаю законов и не способен понять элементарного: за этими вашими, как вы изволили выразиться, принципами будущее, что все к тому и идет, это лишь вопрос времени? А те, кто станут изо всех сил цепляться за прошлое, проиграют, так сказать с треском. Нет, Андрей Андреевич, я привык считать себя человеком по крайней мере практичным. И я способен здраво оценивать текущее положение вещей. — Значит, вы даете мне слово? — перебил его Жадан. Петр вновь саркастически усмехнулся. Только подумайте, каков нахал, да кем он себя возомнил в самом-то деле?! — Если слово человека, полностью чуждого вашим принципам, — не удержался от ехидства Петр, — для вас что-то значит — извольте. — Мне этого достаточно, — кивнул Жадан. — В противном же случае, Петр Иванович, не взыщите. Если вы теперь слово свое нарушите, то у меня, смею напомнить, не меньше средств и связей. И потому в моих силах будет дать делу обратный ход, а это вовсе не в ваших интересах. Петр аж задохнулся от такой наглости! Он смерил Жадана испепеляющим, полным негодования взглядом, после чего поднялся, сухо кивнул и, не говоря ни слова, вышел вон. Уже на улице, перед тем, как сесть в экипаж, он поднял голову, оглядел окна родного дома и вздрогнул, заметив в комнате на втором этаже за занавеской женский силуэт. Он моргнул, и тень за занавеской тут же исчезла. Интересно, подумал Петр, уже сев в коляску и велев кучеру ехать в Нежин, эта девка на самом деле была там, или ему просто почудилось?.. Впрочем, нет ничего удивительного, что она приехала вместе с мужем, тем более, что он еще не совсем здоров. Но при одной только мысли о том, что Катерина вместе с этим Жаданом теперь хозяйничают в его доме, делалось неимоверно тошно.

***

— Петенька, ну, что? — обеспокоенно спросила Лариса, открыв Петру дверь. Очевидно, жена стояла у окна и ждала его, поскольку Петр даже не успел постучать в дверь, она распахнулась сразу же, как он взялся за ручку. — Здравствуй, Лариса, — Петр обнял и поцеловал свою супругу. — Собственно, ничего особенного, — он прошел вслед за Ларисой в гостиную. — Этот молокосос, кажется, возомнил себя хозяином жизни, видите ли, он согласен мне уступить, ежели я оставлю ему Катьку и дам волю остальным дворовым. Каково? — Что же ты ему ответил? — осторожно спросила Лариса. — Хотел просто послать к чертовой матери, — ухмыльнулся Петр, и Лариса, услышав эти слова, закусила губу, пряча усмешку, — но решил не длить, так сказать, конфликт. Только пусть не воображает, будто я купился на его дешевые уловки! Со своими работниками я сам как-нибудь разберусь, а что до Катьки — мне нет до нее никакого дела. Пусть хоть с кашей ее съест, лишь бы я о ней больше никогда не слышал! — Пусть так и будет, Петенька, — кивнула Лариса. — У меня, сама знаешь, и без того сейчас забот хватает. Лариса вздохнула: конечно же, ей было прекрасно известно о том, что завтра будет оглашен приговор по делу Григория Червинского, а значит, Петр опять не сможет глаз сомкнуть всю ночь напролет. — Приказать, чтобы накрывали на стол? — спросила она у него. — Я понимаю, кусок в горло наверняка не лезет, но все же следует подкрепить силы. — Чтобы я без тебя делал, Лариса! — вздохнул он, обнимая ее и зарываясь лицом в ее волосы. — Как там наши маленькие проказники? — улыбнувшись спросил он. — Хочу посмотреть на них, соскучился за целый день. Лариса, просияв, взяла его за руку: — Идемте же, они буквально перед вашим приходом поели, Арина и Марфа их выкупали, а после я сама уложила их. Если что-то и было способно вселить в Петра надежду на лучшее и подарить сердцу покой, это его дети. Один единственный взгляд на спящих сына и дочку заставлял его чувствовать себя бесконечно счастливым. Нежность и любовь, что заполняли все его существо, когда он смотрел на маленькую Ларочку и Левушку, или когда брал их на руки, одновременно вселяли в него уверенность в завтрашнем дне. Рядом с ними он начинал чувствовать неимоверную силу и желание жить дальше. Ради этих двух крошек он готов был весь мир перевернуть. Петр уже вырастил сына, потерял двоих дочерей, но все равно, прежде он такого не испытывал. Да, он любил своего сына, обожал дочерей, которые к с сожалению так рано покинули этот мир, но только с появлением близнецов он именно что сердцем своим понял, как важны и дороги ему его сын и дочь. Собственно, дороже них и Ларисы у него никого больше не было, и он точно знал — не будет никогда. Неимоверно интересно было наблюдать, как они растут день ото дня, меняются. Иногда Петр с Ларисой принимались мечтать и представлять, какими станут Левушка с Ларочкой, когда вырастут. Впрочем, самое главное (в этом они с Ларисой неизменно сходились), чтобы они росли здоровыми и стали в итоге счастливыми. А это, само собой разумеется, целиком и полностью зависит от родителей. Еще в тот самый день, когда они только родились, Петр дал себе зарок, что сделает все возможное, чтобы дети ни в чем не нуждались, чтобы они стали в итоге честными и порядочными людьми. Он поклялся себе не повторять тех ошибок, что допустил со старшим сыном. Больше всего поражало, что уже сейчас характеры сына и дочери значительно разнились. К примеру, Ларочка была на удивление спокойной, невозмутимой, как называла ее кормилица Марфа. Плакала она лишь тогда, когда у нее что-то болело, собственно, ее плач и был признаком того, что с девочкой неладно. В остальных случаях, в том числе, когда пеленки ее становились мокрыми, она лишь недовольно кряхтела и хныкала. Забавно, но когда Ларочка и начинала вдруг плакать, то Левушка тут же просыпался и моментально подхватывал вслед за сестрой, даже если до этого он мирно спал, и его ничего не беспокоило. Стоит, впрочем сказать, что Левушка и без того начинал кричать всякий раз, стоило лишь дохнуть на него сквозняку. Было ли ему жарко, холодно, испытывал ли он голод, разболелся животик, требовалось сменить пеленки, — обо всем он сообщал громким, требовательным плачем. Успокаивался же он исключительно на руках у матери. Кормилица могла хоть всю ночь напролет качать его колыбельку, петь песни и даже плясать, но зачастую толку было чуть. Если Петр пытался его баюкать, он успокаивался, но стоило только осторожно опустить сынишку обратно в кроватку, все начиналось заново. Но как только к колыбели подходила Лариса и протягивала к сыну руку, он мгновенно замолкал. С Ларочкой, кстати сказать, все было с точностью до наоборот: она практически моментально засыпала на руках у отца, и Марфа уверяла, что барышня натурально каждый вечер ждет, чтобы папенька зашел пожелать ей спокойной ночи. — Маменькин сынок да папенькина дочка! — смеялся Петр, рассказывая об этом хотя бы тому же Александру Дорошенко. — Ох, Петр Иванович, — усмехался Александр Васильевич, — чую, вы их баловать будете изо всех сил! Да ведь по-иному и не может быть, — неизменно прибавлял он. В детской было тихо. Марфа, подперев щеку сидела у колыбели, время от времени покачивая ее. Заметив Петра и Ларису она поднялась и поклонилась им, прижав при этом палец к губам. Петр кивнул, осторожно приблизился к колыбели, отогнул полог и заглянул внутрь. — Спят, как ангелочки, — прошептала Марфа. — Вот и слава богу! — отозвался Петр. Лариса, улыбнувшись, также склонилась над колыбелькой и поцеловала малюток: — Пусть спят спокойно, — прошептала она. Петр кивнул, по очереди погладил детей по головкам, после чего они с Ларисой вернулись в гостиную. — Когда я гляжу, как они беспечно и сладко спят, мне сразу же начинает казаться, что в нашей жизни все и всегда будет благополучно, — задумчиво проговорил он. Лариса, негромко вздохнув, налила и протянула ему чашку чаю, который заботливо приготовила для них Арина: — Заседание назначено на завтрашнее утро? — спросила она, помешивая чай. — Нет, только после полудня, — отозвался Петр. — Но утром мне надобно будет отлучится. Я… словом, мне бы хотелось увидеться с ним до начала заседания. Я ведь еще вчера получил на то разрешение. Кто знает, — тихо прибавил он, — может быть, в последний раз его увижу… — Не надо так, Петр Иванович, — с сочувствием взглянула на него Лариса, — думайте о том, что все разрешится наилучшим для Григория Петровича образом. — Хотел бы я так думать, — вздохнул Петр, — но все же надо трезво смотреть на вещи. Лариса быстро отставила свою чашку, встала со своего места, после чего пересела на диван, рядом с Петром и обняла его за плечи: — Если бы я могла хоть что-то сделать, — проговорила она со слезами в голосе, — забрать, к примеру, себе все твои страдания и терзания. Лишь бы ты не мучился так! — Ничего, Ларис, — он прижал ее к себе и поцеловал в макушку, — ничего! Когда-нибудь мы непременно переживем эти трудные времена. Я очень на это надеюсь…

***

Утром Петр уехал из дому, даже не позавтракав. Ему хотелось пораньше отправиться на свидание с Григорием, поэтому он решил не тратить время попусту. Заснуть им с Ларисой удалось очень поздно, сначала, как обычно, они долго беседовали о визите Петра в Червинку и о предстоящем заседании. Неожиданно проснулся и раскапризничался Левушка, разбудил сестру, и Лариса остаток ночи не отходила от кроватки детей. Уже забрезжил рассвет, когда уставшая Лариса наконец вернулась в спальню из детской и легла, поэтому Петр, справедливо решив, что ей нужен отдых, встал и собрался как можно тише и осторожнее, дабы не разбудить ее. В камере для свиданий в Нежинской тюрьме было довольно-таки прохладно и пахло плесенью, а обшарпанные стены и низкий сводчатый потолок словно нагоняли такую тоску, что хотелось встать и убежать отсюда без оглядки. Через несколько минут после того, как Петра препроводили в это печальное место, заскрежетал в железной, давно не крашенной, двери замок, и тюремщик пропустил вперед Григория: — Прошу вас, господин Червинский. У вас десять минут. Григорий кивнул и замер на пороге, глядя на отца. Наконец он, видимо поборов свое смущение, прошел к столу и уселся напротив отца. Петр молча разглядывал сына, чувствуя при этом, как сдавило сердце: Григорий осунулся, под глазами по-прежнему были синяки, словно он не спит уже несколько ночей подряд, цирюльника здесь, разумеется, не было, поэтому щеки изрядно заросли щетиной. — Вы… все-таки пришли, отец? — хрипло проговорил Григорий. — Вот — поглядите же, что со мною сталось! — горько усмехнулся он. — Но виноват в этом… — начал было Петр, но Григорий тут же перебил его, резко вскинув голову: — Я знаю, что вы мне сейчас скажите: я виноват во всем, что случилось, верно? — Куда уж вернее, — ответил Петр с тяжелым вздохом. — Не думал, что скажу это, и да простит меня господь, но как хорошо, что мать твоя не дожила до этого дня и не видит сейчас твоего позора! Григорий невесело рассмеялся: — Да уж, матушке было бы тяжко, не то что тебе, да? Тебе-то давно все ясно, потому что ты всегда об этом знал. Я — ничтожество! — повысив голос, вскричал он. — Я опозорил нашу фамилию, будь она неладна! Ты и раньше на меня смотрел как на слабака и тряпку, а нынче уж и подавно. Так зачем тебе такой сын? Поэтому — лучше уходи сейчас, совсем уходи и забудь об мне, будто бы меня нет! Твой сын мертв, и… это так! Надо было мне… до конца все… довести! — он выдохся, как-то по-детски обиженно всхлипнул и уронил голову на руки. — Гриша… — Петр, привстав, осторожно тронул его за плечо, но тот сбросил его руку. — Говорю же: уходи лучше! — глухо проговорил он. — Все ты! — воскликнул он, вновь поднимая на Петра глаза. — Все из-за тебя! Ты предпочел мне, своей, как ты любишь говорить, семье, своей родной крови, какую-то… la dame aux camélias* и укатил с нею развлекаться в Европу. Ты бросил на меня все свои дела в этом чертовом имении и ничего не оставил взамен! Мне пришлось из кожи лезть, чтобы получить хоть самую малость. И всю жизнь ты так! Я… мне все время хотелось, чтобы ты меня похвалил хотя бы раз, хоть в чем-нибудь, а ты только ухмылялся в ответ. Что бы я ни сделал, тебе ничего не нравилось! Я даже на чертову эту военную службу пошел только затем, чтобы ты понял: я — не такой уж никчемный, как тебе казалось! Думал, вот стану героем, и тогда-то он поймет… Раз уж не может просто любить меня лишь за то, что я его сын. Так только маменька… — Так ты ради моего расположения сделал то, что сделал? — в упор взглянул на него Петр. Он был потрясен. Неужели же всю жизнь сын таил на него обиду? Выходит, Григорий так и не понял главного: насколько сильно Петр любил его. Что ж, тут же напомнил Петр сам себе, значит, и впрямь виноват: не сумел, как должно показать сыну свою любовь. — Да! — выкрикнул Григорий. — Потому что там тебя не было, и ты не знаешь, каково это, когда вокруг одна смерть. А я жить хотел, ты понимаешь?! Жить, а не лежать в земле! Что ты на меня так смотришь, отец? — спросил он, перехватив взгляд Петра. — Хочешь сказать, что не ошибся во мне? Так я с самого начала это признал: я дрянь! Радуйся! Петр что было сил стукнул кулаком по столу так, что он жалобно скрипнул: — Дурак! — воскликнул он. — Какой же ты у меня все-таки дурак, Гришка! — сокрушенно покачал он головой. — Я одного хотел: чтобы ты порядочным человеком стал да достойную жизнь прожил. Я… Ты всегда был дорог мне, Гриша, памятью матери твоей клянусь. А если я не всегда умел показать тебе это… Что ж, выходит, моя вина, видно ошибся я где-то, что-то не так сделал, раз ты… так думал. Прости же меня за это! — Отец! — выдохнул Григорий, поднимая на него глаза. На сей раз в его взгляде не было ни раздражения, ни разочарования, ни обиды — одна только боль и, может быть, еще страх. Быстрым движением он схватил Петра за руку и крепко сжал его ладонь. Точно так же, как в раннем детстве: Григорий цеплялся за его руку, когда Петр брал его с собой на прогулку. Он молчал, плотно сжав губы, и смотрел на Петра так, как когда-то давно, когда Анна решительно уводила его из кабинета, дабы Гришенька не мешал papà работать. И вместе с тем было что-то в этом рукопожатии неимоверно щемящее и трогательное. Словно Григорий хотел ему сказать что-то очень важное, будто бы он разом позабыл все свои обиды и больше не держит на него зла. Петр также не говорил ни слова, ему не хотелось разрушить тот хрупкий, почти призрачный намек на взаимопонимание между ним и сыном. Лязг открываемого замка заставил их обоих вздрогнуть, и Григорий первый отпустил взгляд. — Время вышло, сударь! — возвестил тюремщик. — Прощай! — тихо произнес Петр, отпуская руку сына. Еще раз глубоко вздохнув, он тяжело поднялся и вышел из камеры. Все, что говорили на суде, Петр практически не слышал: не отрываясь, он глядел только на Григория, а тот упрямо смотрел в пол, не поднимая глаз. В заключительной речи обвинитель согласился, что пожалуй, адвокат прав, и все, что произошло с Косачем — есть стечение роковых обстоятельств, и по сути это был поединок, что впрочем не отменяет пусть и косвенной вины Григория. Касаемо же дезертирства и кражи орденов он был непреклонен: все факты на лицо. Учитывая однако ходатайство друзей и сослуживцев Григория Червинского (Даниил Кадочников постарался), окончательный приговор — лишение титулов и званий и восемнадцать лет каторжных работ. В зале зашумели, жандармы, взяв Григория под руки, повели его из зала, а Петр все продолжал сидеть на своем месте, прикрыв глаза ладонью. Когда приговор зачитывали, он чувствовал, что ему буквально нечем дышать, а после — перед глазами все плыло, а ноги точно налились свинцом. Когда все разошлись, он наконец поднялся со своего места и медленно побрел к выходу. — Петр Иванович, — подошел к нему адвокат Борис Степанович, — вы сами видите: это — большее, что мы смогли сделать. Петр молча кивнул. — Что с вами? — тут же встревожился Борис Степанович. — Вам нехорошо? — Все в порядке, — отозвался Петр, превозмогая накатившую вдруг дурноту. — Да, вы правы, господин Михайловский. Что тут еще сделаешь? — Кое-что мы еще можем предпринять. Григорию Петровичу лучше будет ехать в обозе с политическими, нежели пешком идти по этапу с разного рода сбродом: грабителями да душегубцами. Устроить это можно, но вы сами понимаете, что потребуются… кое-какие средства, — развел он руками. — Понимаю. Делайте все, что нужно.

***

— Ну, по крайней мере хотя бы жив останется, — далеко не самым радостным тоном проговорил Петр, закончив рассказывать Ларисе обо всем, что произошло в суде. Он вернулся домой уже к вечеру и, оказавшись от обеда, ему ничего не хотелось, несмотря на то, что за целый день можно сказать и маковой росины во рту не было, сел на диван в гостиной. Он смертельно устал, но ему нужно было поделиться всем, что было сейчас на сердце. Лариса поняла его без лишних слов: отдав Марфе и Арине распоряжение приглядеть за детьми, она села рядом и взяла его за руку. — Наверное, — тихо произнесла Лариса, — для Григория Петровича это действительно наилучший выход. — Хуже всего, что в одном он прав: я действительно виноват в том, что он стал таким! — горестно вздохнул Петр. — Нет, — покачала головой Лариса, — вы не должны винить себя. Вы для него сделали все, что могли! — Неправильно я воспитал его, вот что. Мать тряслась над ним, все ему позволяла, оно и понятно: единственный сын, свет в окошке, дочерей ведь мы потеряли с ней… Я злился на нее, но в итоге лишь отмахивался, мол, пусть делает что хочет. Вот и вышло, что не сумел показать Гришке, что в жизни самое важное. И… не давал ему понять, как сильно любил его. Он прямо сказал об этом, Лариса! Ты и представить себе не можешь, как это… больно! Впрочем, слишком поздно уже сокрушаться-то. В ответ она погладила его по плечу, по волосам и поцеловала в щеку. — Когда-нибудь он поймет, Петр Иванович, как сильно заблуждался, — произнесла она чуть дрогнувшим голосом. Неожиданно у Петра вновь закружилась голова, совсем как днем, в зале судебных заседаний, сдавило грудь и стало нечем дышать. Он с силой рванул воротник рубашки, расстегивая верхние пуговицы и откинулся на спинку дивана. — Господи боже, Петенька! — испуганно вскричала Лариса. — Сейчас… сейчас, потерпи немного! — словно сквозь толщу воды доносился до Петра ее голос. Лариса быстро метнулась к дверям, позвала Арину и велела немедленно звать доктора.