А значит это...

Натаниэль угрюмо рассматривал белый лист бумаги, пока кюветы размокали на столе. Как назло вся акварель в тюбиках закончилась еще в начале недели, а рисовать карандашом — серого было итак достаточно в его жизни. Только сегодня утром он стал свидетелем, как Адриан утащил Мариона в угол и целовал явно не так, как простого друга. С одной стороны, конечно, Натаниэль радовался тому, что Агрест перестал тупить и наконец разглядел чувства Дюпена. С другой стороны… Злился на себя и свою нерешительность. Но насильно мил не будешь, а все мысли Мариона всегда были посвящены только одному — и это Натаниэль понимал лучше всего. Он взял кисти и окунул в синий цвет — цвет волос и глаз его первой и невзаимной любви. А после смешал его с красным, цветом крови, признавая свое поражение, признавая похороны своих чувств. Нанося на бумагу нежно сиреневый цвет, он словно помешанный рисовал цветы лаванды, словно клянясь, что всегда будет помнить Мариона, хранить его улыбку где-то в глубине своего сердца. Переносил все свои мечты о нем на бумагу, где-то нанося легкий, еле заметный мазок, где-то же не жалея ни краски, ни сил, лишь бы акварель пропитала всю бумагу насквозь, вспоминая особенную редкую грустную улыбку Мариона, его нежный взгляд, легкое касание руки, наклон головы, когда тот увлеченно что-то рисовал в своих скетчбуках. И лишь под конец, когда ни сил, ни воспоминаний уже не осталось, Натаниэль промыл кисточку и быстро накидал в разных местах зеленые ветки, заканчивая свой рисунок спокойным нейтральным оформлением. — Ого, какая красивая лаванда вышла, — заметил стоящий за ним Марк. — А ты знал, что в лаванда на языке цветов значит помнить о ком-то? — Вот как? — якобы удивился Натаниэль. — не знал. Просто что-то устал в последнее время сильно, вот и решил нарисовать какие-нибудь цветы.