35\28

— Короче, — очень уверенно и бойко говорит Антон, расправив широкие свои угластые плечи, и Арсений смотрит на него мягко, без намёка на ожидание. Под этим, казалось бы, давно привычным взглядом, Антон вдруг непредсказуемо сникает, сутулит спину и куксится так, как и всякий раз, когда обижается сам на себя. — Бля. Причин у очередного виража эмоциональных качелей может быть пара сотен, и Арсений — мудрый спокойный Арсений — предпочитает спросить прямо, а не утешать наугад. Хотя бы потому, что Антон бестолкового подбадривания терпеть не может. — Что случилось? Антон только вздыхает тяжко, аки Алёнушка на берегу покрытого ряской пруда, и смотрит на свои грустные руки, безвольно лежащие на коленях. Со стороны может показаться, что он капризничает, как дитё неразумное, но для Арсения жесты и звуки значат немало: если бы стряслось что-то по-настоящему плохое, Антон бы хмурил брови, шумно выдыхал через нос, и руки его беспокойно искали бы, за что ухватиться, ни на чём не останавливаясь. Но сейчас очевидно, что всё поправимо на раз-два, хотя озвучивать своё облегчение не стоит, безусловно: Арсений не такой дурак, чтобы обесценивать плохое настроение любовника. — Тош, детка, что случилось? — осторожно повторяет Арсений, потому что Антон делиться не спешит, а только бросает короткие раздосадованные взгляды на сидящего за рулём, показательно сопя. — Я вижу, вижу, что ты расстроился. Мне кого-нибудь убить? Кто тебя обидел? — Арс… Я, кажется, мудак. — Ну здравствуйте. Отличное начало дня, — Арсений улыбается очень-очень мягко, почти незаметно. И очень досадует на то, что приходится смотреть на дорогу и держать руки на руле, вынужденно отказывая Антону в том, что могло бы его хоть немного утешить. — И что же такого ты натворил, душа моя. — Мне реально стыдно, Арс! — Антон вспыхивает и вдруг очень эмоционально бьёт кулаком по собственной коленке. Вообще-то, выглядит это так мило, что Арсений едва удерживается от искушения притормозить, чтобы, отстегнув ремень безопасности, обнять это чучело-переростка. Но в сплошном потоке МКАД это довольно затруднительно, вот чёрт. — Ты мне объяснишь, что ты сделал такого ужасного, чтобы колотить мои любимые колени? Антон куксится сильнее, словно под гнётом этой нежности, и щёки его, золочёные лёгкой щетиной, отчётливо покрываются розовыми пятнами: значит, расстроен не на шутку, хоть и из-за явной ерунды. — Я тебя не заслуживаю вообще. Такой день, а я тут, видите ли, придурок. — А что сегодня за день? — Не придуривайся, блин, а? Да, судя по тому, что с самой встречи — то есть за целых полчаса! — Антон не произнёс ни единого матерного слова, не обозвал Арса привычно-ласковым «пидор», «козлина», или, хотя бы, «пиздобол» — накал страстей откровенно нешуточный. Поэтому Арсений моментально достаёт белый флаг, и примирительно качает головой, мол, всё понял, шутки в сторону. — Ты решил подарить мне что-то, на твой вкус, нелепое? — Ещё хуже. — Хмм… Билет на концерт Баскова? — Ещё хуже! — Да что хуже-то может быть, Тош! — Дразнишься? — Нет, просто пытаюсь понять, что не так, чтобы оперативно решить, как убедить тебя в том, что это всё фигня полная, и мне точно понравится всё, что угодно. Тем более, раз уж это не билет… Антон фырчит, как сонный кот, которому в нос брызнули холодной водой, весь хохлится воробьём в своей огромной куртке, и отворачивается к окну. Ну вот что ты с ним будешь делать? Дитё дурацкое, без пяти минут тридцатилетнее — просто обиделся на то, что сам обиделся. Наверное, по его мнению, Арсению стоило бы догадаться и воспылать радостью вопреки ожиданиям, но в голову не лезет ничего правдоподобного. — Антон Андреевич… — Я не пойму, как это вышло, — едва слышно бубнит кое-как вместившийся на пассажирское кресло несчастный, не отрывая взгляда от проносящихся мимо скучных пейзажей. — Честное слово, я не забывал ни на минуту. Я планировал всякие штуки, я тебе отвечаю. Думал, что устрою что-нибудь эдакое, чтобы ты так охренел, чтобы даже забыл это в свои сторис выложить. Но что-то пошло не так — я вообще не дорубаю, как! Чёрт, так обидно, а. Хорош же у тебя любовничек, ничего не скажешь. Прямо всем на зависть. — Вообще-то, — вкрадчиво говорит Арсений и ужасно хочет разулыбаться, — всем на зависть. И не спорь со старшими — сегодня мой день и я тебе запрещаю с собой спорить. И Антон неожиданно слушается, но не так, как Арсений хотел бы, а просто замолкает, не лезет в карман за сигаретами даже, и просто молчит всю оставшуюся дорогу до офиса, куда обоим, так-то, не очень и хотелось бы переться посреди заслуженного выходного, но светская этика вынуждает принять поздравления от тех, кто лишён завидной участи присутствовать на запланированной на вечеринке. Антон кисло улыбается, пока Арсений блистает в обществе разношёрстной публики, фоткается с каждым встречным-поперечным и улыбается, как грёбаная фото-модель. А когда один мерзкий тип из креативной группы, отвесив шутовской поклон, вручает ему увесистый букет, Антон окончательно сникает и даже прикусывает губу, словно из последних сил сдерживая нецензурную отповедь. И Арсений — сволочь самовлюблённая! — принимает букет, благодарит так, словно цветы тридцатипятилетнему мужику — абсолютно нормальное дело, что вообще такого. — Может, ты ещё на свидание его пригласишь, клоун? Антон на публике физически не умеет быть хоть сколько-то тихим, поэтому его возмущённое замечание слышат все, включая ничуть не смутившегося дарителя. Арсений смотрит на Антона чуть нахмурившись, но предпочитает не порождать лишних сплетен и пересудов, поэтому не делает замечания, хоть и хочется — то ли осадить, то ли зацеловать, потому что ревнует Антон как-то одновременно трогательно и горячо. — Я что, — «клоун» кривляется, чем бесит и Антона и, если честно, Арсения, — я камикадзе какой — в ваше артонство лезть? Чем всё и должно было закончиться: только ленивый не шутит про «артон — канон» при любом удобном случае, хотя, казалось бы, среди коллег не затесалось ни одной восторженной девочки, а одни взрослые, вроде бы адекватные люди. И ладно ещё, если бы хоть кто-то знал, что это вовсе не шутки — было бы не так обидно. Вообще-то, Антона надо спасать, потому что, когда он несчастный и на весь мир обиженный, а этот самый мир ещё и поворачивается к нему не самым своим симпатичным местом, он и в драку полезть может, и на некрасивый скандал способен. Поэтому Арсений срочно придумывает какую-то сносную отговорку, отмазывается от бокала шампанского под предлогом того, что за рулём, и оперативно вытаскивает Антона на улицу. — Душа моя, — твёрдо говорит он, пытаясь заглянуть в глаза, но Антон курит под мелким припозднившимся снежком, и ужасно сердится. Всё ещё — на самого себя, в том числе и за эту несдержанность. — Антон, ну не бери в голову, он же всегда так говорит… Все так говорят. Антон, окружённый облаком табачного дыма, только скорбно смотрит на цветастый букет в руках Арсения, и ещё ниже опускает плечи. — Ладно, поехали, посидим где-нибудь? Или, хочешь, ко мне? Мы можем вообще никуда не ехать сегодня, останемся дома, кино посмотрим. Хочешь? — Нет уж, это твой законный день, чтобы устроить вечеринку, — грустно говорит Антон и садится в машину, отправив докуренный до фильтра окурок в мусорку щелчком пальцев. Арсений подчёркнуто-небрежно кидает букет на заднее сиденье, и моментально о нём забывает, выруливая с парковки. — Если ты продолжишь киснуть, никакой вечеринки не будет. — Я вообще не придумал, что тебе подарить, — наконец, сознаётся Антон, когда Арсений встаёт на загруженном перекрёстке. — Ничегошеньки, ничерта. Даже, блять, до цветов не догадался. Ну чего я лошара такой? У Арсения, если честно, отлегает от сердца. Да, Антон буквально мастер-фломастер устроить драму на пустом месте, но сейчас, поняв, наконец, исходные, он уже может что-то сделать. — Тош, любовь моя… Ну и что? Я не расстроен, честно-честно. Это абсолютно не страшно, ты спокойно сделаешь мне подарок, когда придумаешь что-то, что тебя самого устроит. — Я должен был быть самым лучшим сегодня. Я должен был не просто порадовать, но восхитить тебя, потому что тридцать пять лет случаются, вообще-то, один раз в жизни! — Ты — самый лучший. И не сегодня, а всегда, вообще всегда, ясно? Боже, ребятёнок. Ну не в подарках же дело! В конце концов, самый лучший я уже получил, целых три с лишним года назад. Ты думаешь, что сможешь переплюнуть собственное согласие со мной встречаться? — Это был не подарок. — Конечно, но это — моё сокровище. Иногда Антона утешать легко и даже как-то радостно, но в другие дни, как сегодня, он упирается лбом — Овен Овном, — и никак не идёт навстречу, продолжая по-бараньи упорно страдать. Арсений делает глубокий вдох и чуть сильнее сжимает пальцы на руле. — Покури, пожалуйста, — просит он, сам никогда не курящий, но успокаивающийся от вида курящего Антона. — Ага! Ты всё-таки расстроился! — Только из-за того, что у тебя настроение ни к чёрту. А ты, знаешь ли, заразный. Антон проглатывает новые слова всё о том же, но послушно прикуривает, вжимаясь затылком в подголовник кресла, ногами упираясь в пол, и крепко жмурится. — Я так хотел, чтобы ты всем хвастался тем, что я для тебя сделал. — Я уже давно хочу это сделать, — напоминает Арсений, хоть и обещал не давить на эту тему. — Похвастаться тем, что у меня есть ты. Хотя бы, самым близким. — Бля. — Всё-всё, проехали, не важно. Просто скажи мне, куда ты хочешь поехать? Вместо ответа на вполне заурядный вопрос, Антон опять сутулится, и принимается загибать пальцы: — Я уже дарил тебе цацки. И дизайнерские шмотки. Даже билеты на Мальдивы дарил! Я просто не представляю, что ещё можно придумать! Какого чёрта ты сам купил себе этот блядский айфон?.. — Хочешь, я выброшу его в окно прямо сейчас? — Не хочу. Это не будет сюрпризом. Иногда с ним буквально невыносимо. Арсений бросает короткий взгляд на часы, и сам принимает решение, что часа три у них в запасе точно есть, и если Антона срочно не обнять, насмарку пойдёт не только этот вечер — ещё неделю будет себя корить за испорченную вечеринку, а вспоминать об этом — вообще всю жизнь. Через полчаса он паркуется у своего дома, и буквально выковыривает Антона из машины, а целует прямо в лифте, не дожидаясь, пока они окажутся в квартире. Потом — вытряхивает Антона из куртки, ведёт в кухню и устраивает у себя на коленях, крепко обнимая, наконец. И улыбается, широко и влюблённо. — Чучело ты, Тош. Вот сейчас у меня есть всё, чего только можно хотеть. Подарки, это, безусловно, очень приятно, но пока я могу вот так тебя обнимать, ничего лучшего со мной не произойдёт. Антон — шумный, общительный, смешливый и разговорчивый — на самом деле, такой домашний, что у Арсения мурашки, вот честное слово, до сих пор. В безопасности квартиры он всегда расслабляется и охотнее принимает внешний мир таким, каков он есть. Вот и сейчас он постепенно успокаивается, всё ещё виновато, но уже не так трагично сопит, мажет губами по подставленной шее. — Прости, пожалуйста. — Договорились, простил. Я тоже ничего тебе не подарю на тридцать пять, хорошо? Антон отрывается и смотрит прямо в глаза очень внимательно, потому что в этой глупой отговорке куда больше смысла, чем могло бы показаться. — Да, хорошо. На самом деле, это звучало как «я хочу быть с тобой ещё очень-очень долго, может быть, всегда», и «я тоже этого хочу». Неторопливые поцелуи, испорченная укладка, пара сотен ласковых слов, и мир, кажется, оказывается восстановленным: Антон расслабляется окончательно и перестаёт себя корить за оплошность. Даже улыбается, широко и дурашливо, когда просит: — Выбрось этот чёртов букет в Москву-реку. — Зачем? Я, вообще-то, люблю цветы. — Хорошо. Я завтра приволоку тебе самый большой веник, какой смогу найти. И вот теперь беспокоиться точно не о чем — Антон говорит, как нормальный Антон, на том языке, который правильно понимает один только Арсений, улыбается, морща длинный мультяшный нос, размахивает руками-крыльями, традиционно заезжая локтем Арсению по скуле, впрочем — в этот раз без трагичных последствий. — Мы точно едем на вечеринку? — А то! Я, вообще, планировал напиться и буянить в твою честь. — То есть, мне стоит оставаться хотя бы номинально трезвым, чтобы следить за тобой? — Так точно, именинничек. — Ну ты и жопа, Антон Андреевич. И не стыдно же… — Ни капельки. Давай, поехали. Но… Арсений, уже идущий к прихожей, оборачивается и приподнимает бровь. — Знаешь, я тут подумал, — Антон подходит и критически оглядывает любовника с головы до ног, проводит ладонью по груди. — Пожалуй, сними-ка ты эту рубашку, и надень что-нибудь более закрытое. А то что это за показная сексуальность? Вырядился, словно свободный. Арсений только головой качает, потому что у Антона даже ревность какая-то ребячливая и смешливая. — Но мне нравится это. — И мне нравится. Поэтому и переоденься. — Во что? В домашнюю толстовку с пятном, которое, между прочим, ты на ней оставил? — Звучит неплохо, но ты же потом будешь ныть, что фоточек красивеньких не вышло. Поэтому, так и быть, можно что-то поприличнее, но не настолько облегающее. Не хочу, чтобы все там на тебя пялились, а то я полезу драться. — Не самый романтичный камин-аут, согласен. Арсений переодевается в одобренную Антоном белую рубашку с ярким принтом на боку, поправляет ему им же разлохмаченные волосы, и, кинув ключи в карман куртки, выходит из квартиры. По пути к клубу Арсений тормозит на набережной и просит Антона выйти, и, пока тот озадаченно прикуривает, выуживает с заднего сиденья букет и, хорошенько размахнувшись, запускает его в чёрную холодную воду. Антон улыбается очень довольно. — И так будет с каждым, кто посмеет к тебе подкатывать. — Надеюсь, до утопления всё же не дойдёт. — Не знаю, не знаю… Я подумаю. На вечеринку они немного опаздывают, но теперь, исправившись в настроении, Антон на все шипперские шутки только загадочно улыбается и громогласно шлёт всех на хуй, радостно улыбаясь. Но к каждому подарку присматривается ревностно и строго, с явным трудом перебарывая желание комментировать, и Арсений, почувствовав это, чувствует себя максимально счастливым. Народу набирается прилично, Антон планомерно идёт к своей цели, опустошая бар клуба. Серёга умеет жечь напалмом без капли алкоголя, вылезает на сцену, где — один из подарков — поёт очередная модная певичка, и отчаянно пытается её поцеловать, хотя бы в щёку. И даже Дима решается на весьма странные дедовские танцы, чего от него, обычно, не добьёшься. Не самое светское мероприятие освещает своим присутствием даже сам Павел Алексеевич Воля, мудро решивший преподнести в подарок кругленькую сумму переводом через сбербанк, и всё бы ничего, но подарок свой он сопровождает загадочным «отдохнёшь со своей пассией где-нибудь на морях», сказанным на ухо, и при этом кинув многозначительный взгляд на веселящегося на полную катушку Антона. Смешно сказать, но Арсений краснеет, — благо, в цветастой темноте клуба этого не видно. Вечеринка удаётся на славу, и тысячи фанатов залипают в инстаграм, пересматривая сумбурные угарные сторис с аккаунта Арсения, и осознание этого поднимает настроение выше отметки «великолепно». Антон к середине ночи делается совсем пьянющий и какой-то уж слишком шумный, словно волнуется, хоть и явно не грустит: Арсений за ним наблюдает, стараясь делать это не особо заметно, хотя, если уж начистоту — на него пялятся практически все. Арсений даже садится на один из пустующих столов, потягивает холодное шампанское, и любуется. Антон, хоть и нескладный и всё ещё тощий, хоть и не настолько, как в юности, и его длинные руки-крылья представляют серьёзную угрозу здоровью и жизни окружающих, но, чёрт побери, буквально невыносимо красивый. Весь. В каждой чёрточке. Внизу живота начинает лениво тлеть, но, слава богам, вся атмосфера не располагает к возбуждению, да и алкоголь ему не способствует, так что есть шанс закончить ночку без резких вспышек неловкости. — Иногда, — словно бы продолжая недавно прерванный на середине неторопливый разговор, говорит Паша, садясь рядом и прослеживая взгляд немного подобравшегося от неожиданности Арсения, — я пытаюсь понять, что ты, ваша графская светлость, в нём нашёл. — Да я не… — Да перестань, — Паша отмахивается, — ничего против не имею. — Очевидно? — Мне — более, чем. Остальным, думаю, нет. Слишком много вокруг вас юморески. И слава богу. Арсений переживает эти новости с некоторым затруднением, допивает шампанское залпом, но, в целом, чувствует только удовлетворённое спокойствие: он давно хотел, так хотел, чтобы о них знал ещё кто-то, кроме Окс. — Так вот, — Паша продолжает задумчиво, пока Антон куролесит, сшибая беспокойными руками пару стаканов с барной стойки. — Всё думаю, думаю об этом, и никак не пойму. Ну, то есть, как — он, конечно, супер и мой любимчик, но… А потом увижу, как ты на него смотришь, и словно бы всё на свои места встаёт. Красота — в глазах смотрящего. Вы давно вместе? — Четвёртый год уже, — Арсений невольно улыбается, и сердце в нём сладко дрожит, ликуя от этих признаний. — Вау… Чудны дела твои, господи. Да уж, ну и чучело тебе досталось. Зазноба всех юных дев. — Я молод душой, — Арсений смеётся и коротко смотрит на Пашу и правда совершенно спокойного в этом разговоре. Паша соскальзывает со стола и, не сказав больше ни слова, удаляется в толпу, оставляя Арсения всласть насладиться произошедшим. Но сомнительный его покой длится совсем недолго, потому что Павел Алексеевич ловит Антона за руку и что-то долго шепчет ему на ухо, от чего тот делается настолько красным, что щёки его начинают буквально светиться. Но подумать об этом Арсений не успевает, потому что весёлая песенка с неразборчивым текстом вдруг обрывается на середине, сменяясь несколько даже неуместной на этой вечеринке, в этом клубе, в две тысячи двадцать первом году неторопливой мелодией «I don`t want to miss a thing» от бессмертных Aerosmith, и Арсений весь покрывается мурашками, потому что Антон, в один миг перестав быть нескладным цапелем-переростком, ловит его взгляд, и идёт уверенно, словно вовсе не пьян. Они смотрят друг другу в глаза, и весь окружающий мир перестаёт существовать и иметь хоть какое-то значение. Они улыбаются друг другу так, как позволяют себе только наедине, и Арсений тихо сглатывает, когда свет вокруг них перестаёт мелькать, останавливаясь на глубоком синем. Антон выглядит уверенным — хотя уши его пылают — когда подходит близко-близко, и просто протягивает руку. Арсений на неё смотрит вопросительно, потому что единственное приходящее на ум объяснение кажется слишком невозможным. — Ну? — нетерпеливо от смущения зовёт Антон. — Потанцуешь со мной? — Сейчас? — Ну, а когда? Давай, вставай, Арс, не тупи. Знакомая до каждой чёрточки ладонь едва заметно вздрагивает, когда Арсений её касается, но Антон, кажется, не собирается отступать, и кладёт свободную руку на пояс своему любовнику, когда тот устраивает свои руки на широких угластых плечах. — Ты с ума сошёл, — улыбается Арсений, краем сознания отмечая, что на них смотрят абсолютно все присутствующие. — Я же сказал, что буду самым особенным для тебя сегодня. Тебя ещё никто на танец не звал. — И ты тоже, никогда. — Берёг на особый случай. Не хочу остаться без подарка на тридцать пять. — Господи, как же хочется тебя поцеловать… — Погоди, не сбивай, — просит Антон, нелепо перетаптываясь по кругу под десятками пытливых взглядов. — Мне немного непросто. Но ты же хотел, чтобы мы всем сказали, да? — Очень. — А я хотел, чтобы ты всем хвастал моим подарком. И я его, наконец, придумал. — Это самый лучший… — Да помолчи ты, это не всё. Арсений прикусывает губу, пока Антон роется в заднем кармане своих джинсов и, не останавливая сомнительной искусности танца, показывает ему связку ключей. Арсений приподнимает бровь. — Это мои ключи от квартиры. — Не угадал. Это — мои ключи, а себе ты копию сделаешь. Сердце делает головокружительное сальто, когда Арсений решается догадаться, что это значит: Антон сжимает ключи в кулаке и улыбается вопросительно. — О, боже. Ты что, переезжаешь ко мне? — Ага. — Серьёзно? Ты согласен жить вместе? — Как настоящая семья. — Антон… твою мать, Антон, я сейчас расплачусь. — И все решат, что ты у нас неженка и принцесса. Арсений опускает руку, накрывает горячую ладонь с зажатыми в ней ключами, и, одурев от нежданного счастья, весь тянется вверх, чтобы поцеловать слишком длинного своего любовника — коротко, мягко, благодарно. — Я. — Тебя, — привычно продолжает Антон. — Очень. — Сильно. — Люблю. — Люблю. Мир врывается в этот момент закончившейся песней и новым весёленьким битом, но они стоят, как стояли, и смотрят только друг на друга. — Поехали домой? — Конечно, поехали, ужасно хочу домой, никогда так сильно туда не хотел. — Только, — Антон всё же поддаётся своему смущению, опускает голову, — ни с кем не прощаясь. — Сбежим? Не дожидаясь ответа, Арсений просто берёт Антона за запястье, и бежит на самом деле, огибая зазевавшихся людей, и не останавливается даже на улице, и ещё целый квартал, пока не останавливается Антон, сгибаясь пополам от азартного смеха. — Ну нифига себе, я учудил. Арсений оглядывается по сторонам, но не обнаруживает ненужных свидетелей, и опять коротко, воровато целует. Впервые на улице. — Это был самый лучший подарок в моей жизни. И ты, слышишь, ты — самый лучший. — Даже не знаю, как переплюнуть этот подвиг в следующем году. Сидя в такси, Антон осторожно берёт Арсения за руку, не переставая шкодливо и ошарашенно улыбаться. И дверь в квартиру открывает теперь уже своими ключами. Конечно, физически квартира не изменилась ничуть, но теперь она стала их общим Домом, в который каждый всегда будет хотеть возвращаться. — И никакой больше «твоей» постели, — довольно тянет Антон, раздевшись на ходу и плюхаясь поверх одеяла. — Это и моя постель тоже, так что я тут тоже решаю. Трахаться будем завтра, я пьяный и устал. Арсений плюёт на собственную аккуратность, раздевается торопливо, и ложится рядом, обнимая слишком длинную свою любовь, расслабленно дышит в горячий затылок. — Спасибо. — Я тебя тоже, очень сильно. Засыпая, Арсений думает, что через три без малого недели, подарит кольцо. Не очередное, безусловно, а очень особенное, пусть даже это и слишком быстро. Антон легко приспосабливается к новым обстоятельствам, умница. А пока, он храпит, развалившись на всю кровать, и Арсений любит его так сильно, что сердце ноет, даже во сне. OWARI