Ангел

Где бы мне так потеряться, чтобы найти себя?

I

      Когда он шел, под его ногами вырастали цветы. Когда он смеялся, рассеивался туман и поднималось солнце. Когда он смотрел на волны и слушал чаек, хотелось сесть рядом и просто сидеть так же неподвижно и водить глазами по горизонту. Больше не хотелось ничего.       Он мог за считанные минуты сделать так, чтобы в твоем сердце расцвели тысячи садов. Но он был и тем, кто мог вырубить и сжечь все деревья в считанные секунды.       Он говорил, что не понимает людей.       Как жаль, что я мог понять его.

***

      Я переехал в новую квартиру. Я должен был снимать её до скончания веков, но не смог прожить там и нескольких месяцев. Съехал быстрее. Так получилось.       Он был очень незаметным и я не слышал маленьких шагов сначала. Я смог разглядеть его где-то на вторую неделю после своего приезда, но я считаю, что он просто не хотел показываться. Он очень застенчивый, не из тех, кто будет напоминать о своем существовании.       Сначала я понял насколько больно может ужалить кофе, который проливаешь неожиданно на ногу. Вряд я когда повторю это.       Он сидел, обхватив свои коленца руками. Он радостно улыбнулся, думаю, его развеселило мое лицо или крики через боль.       — С тобой точно все нормально? — сказал он.       Моя небольшая комната залилась светом его смеха. Он заполнял пустоту запыленного помещения, как будто никакой пыли не было, а были только тысячи маленьких колокольчиков. Это было, как будто огромный лес неожиданно поздоровался с ветром шорохом листьев. Это было, словно колоски на поле сразу решили зашататься. Это было, подобно тому, что все цветы на свете раскрылись и выплеснули свои ароматы в темноту ночи. А на самом деле это были никакие не ветви, и не пшеница, и далеко не ароматы цветов. Это был только смех маленького окрыленного мальчика, который, казалось, вот-вот выпорхнет из открытого окна навстречу солнцу, сидевшего в углу моей комнаты.       Я потерял дар речи, и все, что смог выдать было вроде:       — Привет, — я помолчал со минутку, и добавил, — кофе дать не могу, хочешь чаю?

II

      Я должен сейчас пойти спать или разобрать вещи. Или протереть пыль с тонны полок в квартире. Но я стоял на кухне и делал чай для маленького то ли ангела, то ли своей галлюцинации.       Думаю, что большинство детей любит сладкое, поэтому к черному чаю я добавил четыре ложки сахара. Сахара оставалось не так уж много.       — Ты такой пустой, — сказал он.       Пустой.       — Что? — переспросил я, разве может маленький ребенок понимать, что кроется под словом «пустой». Даже я не могу до конца понять это, ей-богу.       — Ну… Пустой. Как коробка. Если я положу что-то в коробку, она будет полной, а если я засыплю в неё песок и он начнет высыпаться, она будет переполненной. Это не хорошо. То есть, когда коробка была бы переполненной…       — Стой, — перебил я. — Что ты имеешь в виду под словом «пустой», слышишь?       — У тебя ничего нет.       — У меня есть все.       — У тебя ничего нет. Там, внутри.       Внутри были артерии. Было сердце, что качало кровь. Я был переполненной коробкой, которая трещит и разлетается в разные стороны, но он сказал, что внутри я пустой.       — Не расстраивайся.       Я смог сделать только вопросительное выражение лица.       — А вы все такие. Коробки.       Коробки. Вероятно, для него все было так просто. Как картонки.       — Это все?       — Я люблю коробки. Знаешь, из них можно построить домик. Ты будешь жить, пустой ты, в домике из пустых картонных коробок. Но внутри он будет полным, потому что там будешь жить ты. Интересно, правда?       — Интересно, — сказал я.       Он подул на чай, но все же обжегся.       — Ты смешной, как для галлюцинации.       — Я не это…       — А?       — Я не то… Как ты сказал…       — Галлюцинация?       — Да.       — Да.       — Я не это. Я Ангел.       Так, за чашкой чая, я познакомился с Ангелом.

III

      Как-то раз мне надо было проветриться. Я хотел пойти к морю.       — Ты куда-то идешь? — с интересом спросил Ангел.       — Да.       — А… Ты не хочешь здесь больше быть? — продолжал он.       — Нет, я просто хочу подышать свежим воздухом.       — Ты дышишь.       — Нет, не так подышать.       — Ты странный.       Я промолчал в ответ. Я не знал, что ответить.       — Тебе здесь некомфортно? Ты здесь задыхаешься.       Так, малыш, в самую точку. В яблочко. Бинго. Молодец.       Я кивнул в ответ и вышел из комнаты. Я закрыл дверь, но услышал из-за спины…       — Мне нравится природа.       — Знаешь, Ангел, мне море приносит больше удовольствия, чем люди.       — А я человек?       Человек. «Человек — это живое, наделенное интеллектом существо, субъект общественно-исторической деятельности и культуры», — говорит мне словарь. «Человек — это «политическое» животное», — говорит мне Аристотель. «Человек — это образ и подобие Бога», — говорит мне теоцентризм. А я что? А я не говорю ничего.       — А ты человек? — не мог успокоиться он.       — Вроде да, — ответил я.       — А я человек?       — У тебя есть крылья, малыш. Человек крылья имеет, но не летает.       — Но у тебя нет крыльев, — возмутился он.       — Тогда ты не человек.       Он почему-то нахмурился. Почему некоторые настолько жаждут человечности? Подобия человека? Люди же, наоборот, отрекаются от этого и хотят больше походить на животных, чем на разумных индивидов.       — Я не человек… — задумчиво повторил он. — Я не человек…       Мы вышли на улицу и двинулись в сторону моря. Он летел. Хотя, странно было бы, если он бы не летал, имея крылья.       — Что мы сейчас делаем? — спросил Ангел.       — Переходим дорогу.       — А… А зачем ты смотришь в разные стороны дороги?       — Чтобы меня не сбила машина, понял? — он начинал надоедать мне своими постоянными вопросами.       — Тогда ты будешь плакать?       — Я тогда уже не смогу плакать.       — Ясно… — тихо сказал он.       А потом добавил:       — А я, наверное, буду плакать, если ты не будешь смотреть в разные стороны.

IV

      Сегодня ночью небо плакало от боли. Сегодня ночью море слушало его и давало выплакать все, что накопилось, наслоилось внутри, как листы торта Наполеон, но промазанные не заварным кремом, а громом. Да, ночь была именно такой.       Моя кофта была полностью мокрая, а Ангел летел, как будто был ясный летний день без единого намека на возможный дождь. Но ему можно. Он ангел.       Дальше мы шли без разговоров. Думаю, он думал о чем-то своём, чём-то приятном и светлом, потому что его улыбка заменяла мне месяц и дарила покой, успокаивала нервы.       Я сел на берегу моря. Дождь утихал — или мне так казалось — и можно было уже не щуриться от капель, которые попадают в глаза.       — Я люблю смотреть на море, — наконец сказал он.       Я понимал, что он хотел продолжать, но подбирал слова, снова поджав ноги, как в день нашего знакомства.       Он молчал. То думал, что сказать, то, не замечая меня, слушал размеренный шум волн.       — Когда смотришь на море, начинаешь скучать. Море — оно же как зеркало: показывает то, что у тебя на душе. Оно может быть спокойным… А может штормить. Знаешь, оно как твой чай: ты добавляешь слишком много сахара, а в другой раз — сахара будет совсем немного. И я понимаю, какое у тебя настроение сегодня. А еще море меняется. Оно меняется ровно в тот момент, когда ты к нему уже привык. Привык к скорости волн, ветра… Ты замечал? Я ненавижу море. Но ровно настолько же я его и люблю. Мне кажется, что когда-то я разольюсь, как море, и тебе будут напоминать обо мне только золотые рыбки, которые будут там плавать. Забавно, правда?       Он улыбнулся, а на глазах выступили слезы. Но он сильный. Он удержался, вытер глаза рукой и, улыбающийся, продолжил смотреть на свое любимое ненавистное море.       — Да… Забавно… — сказал я. Я совсем не умею успокаивать маленьких ангелов.       Он сидел, а вокруг возвышались цветы. Он просто сидел, поджав колени, а весь мир покрывался зелеными травами. Казалось, что сейчас он превратится в один большой подсолнух и ночь изменится днем ​​всего лишь за долю секунды, только ради него одного. Потому что он подсолнух. Он поворачивается за солнцем, должен следовать его курсу. Просто так. Потому что он — подсолнух. Я бы сорвал этот подсолнух и поставил в вазу. Ухаживал бы за ним каждый день, как если бы он превратился в золотых рыбок. Я бы выловил их и собрал бы его-морскую воду в аквариум. Я бы купил самого дорогого корма и растил этих рыбок. Потому что я не хочу, чтобы он так одиноко сидел на берегу моря. Даже если это приносит мне такое удовольствие — смотреть, как он улыбается волнам.       В такие моменты ты начинаешь ценить каждую крупицу сахара, высыпанную в чашку чая.       — Если бы я написал об этом в книге, — продолжил он, — я бы сжег эти страницы. Непременно сжег бы.       — Почему? — не понял я.       — А надо заканчивать мысль, если она не найдет себя в сердце другого?       — Она найдет себя в моем сердце, — сказал я. И это была чистая правда.       — Возможно, — затих Ангел.       Меня разъедало изнутри непонятное чувство пустоты. Сердце остановилось и больше не качало кровь. Уши больше не слушали ничего. Не могли слышать. Глаза видели только бесконечное море и белые крылья Ангела. Но я смотрел на море.       Если ты выслушиваешь небо, то может и меня поймешь?