valkyrie

Семь ярковыраженных следов от удара линейкой на запястье, два случая, как его побеги на ночное рандеву чуть было не раскрыли, одна новая деталь для макета, заявка на участие в каком-то ежегодном соревновании клуба, где они играют вечерами — и это лишь новости одной недели. Если судить о жизни Себастьяна из его дневника, возникает нешуточный вопрос, когда он вообще успевает прервать такой поток событий хотя бы на сон. — Это была хреновая идея. В ответ на тихий голос Глэма слышится негромкий вздох откуда-то со стороны. Чес подпирает лицо рукой, наблюдая, как его друг, лежа на кровати, пересчитывает все оттенки потолка. Такая фраза часто звучит после идеи, предложенной блондином, на которую почему-то все — а главное, Чес — соглашались. Но теперь, впервые, до подростка доходит, что идея и в самом деле хреновая, а все ей предшествующие даже рядом не стоят. Подать заявку на ежегодное соревнование. Невероятно плохая затея, учитывая, что ни про расписание, ни про условия не сказано. После такого кажется, что и в этом конкурсе, по сути, никаких плюсов нет. Кроме одного. Приз в виде крупной суммы, которая не перестает быть приличной даже тогда, когда ее поделят на четверых — звучит привлекательно, безусловно — благодаря чему у них появится возможность инвестировать средства туда, куда каждый сам считает нужным. Да что там — при удачных обстоятельствах и удивительном умении Чеса договариваться, в этом клубе у них может появиться пусть и неофициальная, но хоть какая-то работа. В случае победы у Глэма хватит денег, чтоб бесследно испариться из дома отца-тирана и наконец-таки ощутить все прелести свободы раньше, чем в полночь, и дольше, чем на пять часов. Но это при условии, что все пойдет по идеально структурированному плану, что выстроил блондин в своей голове. А он всегда любил приукрасить реальность, обернув ужаснейшую ситуацию так, будто она может быть ему на руку. Удивительный позитив — хотя больше похоже, что парень просто цепляется за все подряд. — Чел, от того, что ты еще десять раз скажешь это, ничего не изменится, — Шатен откидывается на спинку стула, покачиваясь. — Сам предложил, а теперь мозги мне делаешь. Предложил. Ну, если импульсивный порыв, возникший от объявления на помятом клочке бумаги, что продолжал висеть на стене только благодаря добросовестности кого-то, кто его туда крепил, считается — то да, он предложил. Но нет. Не считается. Себастьяна часто посещают странные идеи, такие как убежать абсолютно ни с чем, навсегда растворившись в полуночном тумане, или встать около кровати отца с бейсбольной битой в руках и, может, даже ударить пару раз по его надменному лицу. Но это же не значит, что нужно идти на поводу у таких идей — Себастьян считает, что ни одно его предложение не может кончиться хорошо. И, стыдно признавать, но все итоги доказывают, что это правда. — Вы не должны были соглашаться. Чес с негромким хлопком ударяется ножками стула о пол. Хмыкает. — Зачем что-то предлагать, если ты не хочешь, чтобы на это соглашались? — Шатен вопросительно поднимает брови. Глэм запускает руку в свои светлые пряди, тяжело вздыхает. С этим человеком невозможно спорить. Иногда Чес кажется слишком тупым, как пробка. Либо же слишком умным — парень до конца не определился, и на самом деле, не может даже сформулировать конкретную претензию к другу. Да и не иногда — слишком часто тот делает вид, что не понимает элементарные вещи. Просто блондина с ранних лет учили, что его судьба прописана на три года вперед минимум, и от самого парня зависит только то, какое количество ошибок проявится в виде кровавых подтеков на запястье. Потому неудивительно, что он не способен здраво оценить, насколько его идея плоха — обычно ему даже не приходилось генерировать идеи, не говоря уже об объективной оценки ее адекватности. А Чесу палец в рот не клади, дай вписаться в любой движ, а чем более абсурдно и невероятно, тем быстрее тот согласится. И, если учесть, что шатен согласился чуть ли не мгновенно, наверное, это соревнование являлось максимально плохой идеей. Но, когда Глэм все это осознал, он уже держал в руках салфетку, где Лорди предварительно написал время вывески расписания. — Если по расписанию наши выступления будут раньше, чем в час ночи, я не смогу присутствовать. Ты это знаешь. И объясняться, почему мы не выступаем, тоже будешь ты. Чес кривит уголками губ, смотря куда-то в стену. Не выглядит беспокойно, от слова совсем. — Лады. Глэм резко поднимается на локтях. — «Лады»? И все? — Себастьян вопросительно вздергивает бровь, говоря с явным недовольством в голосе. — Ты вообще никакой ответственности не ощущаешь? Мы подали гребанную заявку на участие! — Ну подали и подали. — Чес складывает руки за голову, продолжая качаться на стуле, откидываясь все дальше и дальше. Глэм следит, как под его весом скрипят и хрустят половицы, но его друг все так же не падает. Гребанный везунчик, целованный в лоб самой фортуной. Рожденный под счастливой звездой и в рубашке одновременно, должно быть. Себастьян, наверное, тоже был бы таким расслабленным, окажись на его месте. — Мы же не кредит оформили, а ты уже сопли распустил. Себастьян открывает рот, чтоб возмутиться, но, не издав ни звука, закрывает тот обратно. Ему нечего возразить. И так всегда. — Будто бы оформи мы кредит, ты бы волновался. — Глэм укутывается в одеяло, хмыкая недовольно. У Чеса его слова вызывают смешок. — Не, вряд ли. И так всегда. Чес крутой, правда, но флегматик до мозга костей, и это раздражает. Конечно, не сложно относиться ко всему вокруг подобным образом, когда любая ситуация играет тебе на руку, и ты в принципе не знаешь такое слово, как "неудача". А с флегматиком должной эмоциональной разрядки не получишь никогда — он не сможет тебя успокоить, хотя будет искренне пытаться, но из-за его чрезмерно апатичного поведения все слова полетят в пустоту. Злиться тоже не имеет смысла — крики в его сторону как горох об стену, а все, что его заботит в такие моменты, так это то, что из-за шума мать может проснуться. Чес даже не прекращает улыбаться, сохраняя на собственном лице маску спокойствия и расслабленности, что раздражает еще больше. Тот единственный раз, когда шатен пошел на поводу собственных эмоций, произошел, стоило Глэму ненароком оскорбить его мать. Хотя сам Себастьян за оскорбление это не считает (так, констатация факта), но повторять подобное не рискнет: во-первых, Чес обещал прописать другу по лицу, и хоть это, несомненно, был бы интересный опыт для обеих сторон, но оправдаться перед отцом, почему у него синяк под глазом, Себастьян вряд ли способен. Ну, и во-вторых, конечно, Глэм не знает, почему мать друга... такая. Понадобилось время, чтоб понять: судить ее где-то, помимо границ собственного разума, глупо. Ведь, что самое страшное, закончить так же, как она, не особо трудно. Себастьян правда рад, что у него есть такой друг, который показал блондину, что за силуэтом родни находится куда более красочная жизнь, а не только обещанная опасность. Но эмоциональной отдачи от него никакой, даже меньше. Общаться с безразличным человеком иногда похуже любой древней пытки. — Как тебе новенькие в нашем клубе? — неожиданно спрашивает Чес. Он в последнее время часто пытается узнать отношение Глэма к чему-то. По поводу девушек реже, но тоже случается. — Я вначале подумал, эти малышки ошиблись по дороге в ночной клуб. Слишком они вылизанные для любительниц рока. — Новенькие? — Без грамма заинтересованности, исключительно из вежливости, спрашивает блондин. Ему до девушек сейчас нет никакого дела: Глэма волнует только музыка, причем в достаточно неоднозначном направлении. Электрогитара помогает жить дальше и продолжать играть, пока скрипка дарует только боль (в прямом и переносном смысле), а с недавних пор, когда у него появились другие увлечения, еще и крайне сильно наскучивает. Себастьян даже размышлял: что будет, если он бросит консерваторию? После окончания учебы в ней, судьба блондина опять будет предрешена, наверняка в качестве работника какого-нибудь оркестра, и это в лучшем случае. Только если дорогому отцу не приспичит, чтоб его сын в срочном порядке получил еще одно, а то и несколько высших образований помимо консерватории, ведь черт пойми, что творится в голове у этого человека. — С чего ты так решил? — А ты их разве не видел? — Удивляется Чес. — Они же постоянно в толпе шляются, когда мы на сцене. Глэм пожимает плечами. Когда он на сцене, он в принципе ничего не видит. Все окружение размывается, позволяя различать только мигающие цвета подсветки. В первый раз он вообще подумал, что у него за секунду просело зрение — хотя, казалось, куда хуже. Кажется, это зовется эйфорией? По крайней мере, это чувство каждый раз очень похоже на нее. — Ну тогда во, зырь. Чес демонстрирует экран телефона, который они буквально недавно выбирали в одном из ломбардов на деньги, заработанные за пару недель обычной игры на улице. Новый мобильник Чеса не особо "модный", слегка поцарапан по краям экрана, садится за несколько часов, но стоил на порядок дешевле, да и с функцией своей справляется, так что жаловаться причин нет. Он листает пару фото с концертов в их клубе — на некоторых видно, как выступают даже они сами. И, нужно заметить, на каждом снимке в толпе выделяется голова одной девушки — с внешностью той, правда, это не трудно, имея настолько синие волосы. Выглядит она, как школьница старших классов, одна из тех, которой, почему-то, незамедлительно нужно было выделиться на фоне своих одноклассников или даже одногруппников, и выбор пал на самый примитивный способ — покрасить волосы. По рассказам Чеса, это такая банальщина, что даже тошно. Себастьян всматривается в ее лицо несколько секунд, хмыкая в итоге. — Ну и? — Не понимая, чего хочет от него друг, задает вопрос блондин. — Так ты ее видел раньше? — Удивляясь столь пассивной реакции, предполагает Чес. Ему ли не знать, что во время выступлений, что после — у Глэма как пелена перед глазами. Музыка возобладает над разумом каждый раз настолько, что блондин порой забывает дышать, а весь мир плывет перед его глазами. В хорошем смысле. Себастьян поделился своими ощущениями с другом сразу же после того, как это случилось в первый раз. — Нет. — Ла-адно — Тянет Чес, листая пару фотографий. — И как она тебе? Себастьян вздыхает страдальчески. — Никак? — То ли спрашивает, то ли отвечает парень. — Хочешь сказать, она тебя тоже не зацепила? — Развернув экран к себе, брюнет листает повторно все фотографии. Глэм на его вопрос лишь жмет плечами. Ему никак, ровно параллельно. Обмолвиться единожды об его заинтересованности в девушках было ошибкой, а если Чес продолжит пытаться свести его с каждой встречной, то кончится это печально. Для Чеса. — Ни разу. — пожимает плечами. Потому что правда: обычная девушка с необычными волосами, это все. Ничего такого, что сфокусировало бы внимание Себастьяна на ней дольше, чем на три секунды. — Да ладно тебе загонять, — Друг наклоняет голову. — А если скажу, что у нее есть байк? Спортивный, правда, но я не ебу, в чем их отличия…. Глэм прикрывает глаза великомучено, мотает головой. Конечно, всех девушек, которых ему показывал Чес, по какой-то загадочной причине объединяла одно — все они так или иначе ездили на байке. — Откуда ты знаешь? — Сжимает переносицу — Только не говори мне, что ты опять... — Для друга не жалко. Если бы блондину платили по доллару каждый раз, когда Чес пытается его свести с любой байкершой в их поле зрения, сейчас бы шел второй десяток. И, в отличие от предложений друга, деньгами бы он воспользовался. — Ты занимаешься гребанным сталкерством, Чес! — Я же для тебя стараюсь. То, что Глэм на неделю-другую думал о девушках и особенно о байкершах в более глубоком смысле, еще не доказывает его стопроцентную заинтересованность. Но Чесу это уже хер объяснишь — уперся с концами. — Плевать. — Тихо, словно самому себе. — От себя не убежишь. — Да о чем ты вообще? — Глэм подрывается резко. Чес лишь светлый взгляд карих глаз на него переводит, на дне радужек пляшут маленькие искорки, намекающие, что пока он не сведет Себастьяна с кем-то, то, наверное, никогда не угомонится. — Мне не нужна девушка, я ясно выражаюсь? — Воу-воу, потише. К чему такая агрессия? — Парень не скрывает улыбки, зевает протяжно: на него ночные встречи влияют точно так же, как и на блондина, даруя хронический недосып. — Нет так нет, орать-то зачем... После подобных фраз Чес обычно принимал отказ. Да только принимал он его на ближайшие полтора часа максимум, по итогу возвращаясь к самому началу. Такой предсказуемый и при этом невероятно своевольный — в этом его прелесть, наверное, Глэм не знает, как иначе описать. Может, он слишком идеализирует Чеса. Как-никак, это его первый настоящий друг, которому Себастьян готов сразу все семь смертных грехов простить, лишь бы шатен не бросил его. Это первый человек, который рывком вырвал несчастного и когда-то "идеального" Себастьяна, позволив тому зацвести, и стать Глэмом — пусть не лучшей своей версией, пусть отец бы поседел за считанные секунды — у которого с прошлым Себастьяном общее разве что имя в паспорте. И если блондин вернется к той жизни, он точно поедет крышей. Хоть и, казалось бы, куда уже хуже. Себастьян поворачивается на бок, спиной к другу, но уже через секунду слышит оклик. — Глэм. — М? — Тихо мычит парень. — Зацени. — Блондин переворачивается всем телом, и видит вновь протянутый телефон, направленный к нему экраном. Опять с какой-то девушкой, но блондин даже не фокусирует на ней свой сонный взгляда. — А эта как тебе? Воздух разрезает свист летящей подушки, направленный в сторону Чеса. Тот не двигается и на миллиметр, прекрасно понимая, что госпожа-удача вечно на его стороне. И, что неудивительно, оказывается прав — подушка пролетает в нескольких сантиметрах от чужого лица, задевая лишь пару прядей, а после ударяется об стену и тихо падает на пол. Себастьян даже не всматривался в экран, не думая сорвав подушку у себя из под головы. — Чувак, да ты абсолютно неблагодарный. — Хоть слова и звучат обвинительно, по тону точно понятно, что парень не то, что не обижен, он даже улыбается. – Вот уведут их, потом мне в жилетку плакаться будешь. — Говорит Чес, но в душе понимает прекрасно: не будет. У Себастьяна в принципе большие проблемы с выражением эмоций кому-то. И речь идет не о таких эмоциях, как радость, или восторг — их он никогда не прятал, максимум симулировал. Это о таких эмоциях, как слезы, отчаяние, боль, и прочие из списка неприятного и негативного. — Пусть уводят. — Безэмоционально. — Меня интересует музыка. — Запинается. — Исключительно. Чес в принципе видел мало. И слышал лишь десятую от правды, с которой столкнулся Глэм за свою жизнь, причем в куда более цензурированной версии, чем есть на деле. — Да-да, посмотрим, как ты потом запоешь. — Чес опять откидывается на спинку стула, утыкаясь взглядом в потолок, и решив не развивать эту тему. — Я не пою. — Да еб твою мать, это метафора, чел. Блондин дергается. Он опять принимает слова друга за чистую монету. Метафор в "прошлой" жизни было мало, и Себастьян как-то совсем перестал их воспринимать. Удивительно, что друга это не смущает. В свете подобного, Себастьян понимал, что нужно будет рассказать Чесу свою историю жизни от корки до корки, до того, как тот подумает, что Глэм вырос в вакууме. И чем больше он это оттягивает, тем хуже. Сейчас парень, наверное, думает, что блондин живет просто в очень строгой и сильноверующей семье, даже не подозревая, что "очень строгая семья" это наимилейшее, как ее возможно охарактеризовать. Примерно наравне с тем, как Чесу он называет избиение от своего отца "сильным наказанием". Семья шатена, а точнее одна только мать, конечно, так же далека от идеала, но опасности, как таковой, не представляет. Самое страшное, что она может сделать — начать кидаться подручными предметами, в приоритете которых бутылки. И теми она будет замахиваться так долго, что можно успеть десять раз спрятаться, так что Глэм считает жизнь Чеса в сравнении с его собственной настоящей иконой спокойствия. Его матери на своего сына просто наплевать, и Себастьян, честное слово, отдал бы все блага этого мира за то, чтоб его отец хотя бы на пару дней стал таким. Но на родителя алкоголь действует не успокаивающе, а только способствует большей агрессии, а так же абсолютно рушит любые рамки дозволенного, так что одним только спиртным все проблемы в жизни Глэма не исправить. Блондин переворачивается на спину, выдыхая ровно. — Я сейчас усну. — Кратко ставит в известность Себастьян, как делает это каждое утро, после ночи вне родных стен. — Проводить? — Поворачиваясь в сторону друга, спрашивает шатен, прекрасно зная, что этот вопрос риторический, ведь ответ на него изо дня в день не меняется. — Давай. — Не без труда, Глэм пытается принять сидячее положение неторопливо, вынуждая Чеса протянуть ему руку помощи. Себастьян отшатывается от нее, но затем все же принимает предложение: ему все еще приходится бороться с редкой брезгливостью и частыми приступами гордости, но он справляется, хоть и не очень продуктивно. Ведь, когда ты кого то любишь, то всегда идешь на компромиссы, так ведь? Глэм, не выстояв на ватных ногах, падает на кровать обратно, отчасти пытаясь обдумать свои же мысли. Чес улыбается и бросает какую-то тупую шутку о том, что ему придется Себастьяна на руках тащить до дома, но блондин его не слышит. У них никогда не получалось с первого раза пойти в сторону родного дома Себастьяна, и блондину каждый раз думается, что вот он, тот самый момент, после которого стоит остаться тут навсегда. Не идти домой, не думать о сказочном "завтра" и жить каждую минуту своей жизни. Но он каждый раз поднимается сквозь "не могу", вяло плетясь домой. Где, в отличии от Чеса, чувство любви и даже уважения он не испытывает ни к кому. Любит. Глэм под этим словом, по отношению к Чесу, не завуалировал нечто пошлое или неприличное. Любит, как друга. Так же можно? Или как брата постарше, которого у него никогда не было. Как должен бы любить родителей и сестру. Просто изначально, не испытывая такого чувства, как любовь, в особенности по отношению к родственникам, сложно вот так просто осознать, что он кого-то искренне и по-человечески любит. Еще сложнее не надумывать странный окрас такому действию, потому что в его понимании любовь — это нечто из книжек. Из сотни классических романов отцовской библиотеки. Что-то, что дает тебе крылья, воодушевляет, но в любой момент может забрать и вдохновение, и крылья, оставив твою судьбу на законы физики и правило импульса падающего тела. С Чесом же точно не так. Он — опора, которая никуда не денется, если сам Себастьян не станет причиной для отдаления. Шатен подаст руку в любой момент, в этом Глэм убедился не один раз. А вот любовь из классической литературы, что приходилось читать Себу, это нечто иное. Он бы сказал, что испытывает любовь к собственной гитаре, или к их группе, но, наверное, тут больше подходит глагол "нравится". Нравятся ночные рандеву, ветер, что развивается в неуложенных волосах, пробираясь глубоко пол корку мозга и выветривая оттуда весь негатив, которого не становится меньше день ото дня. Влюблен он только в музыку, наверное. Ту, которая нравится ему, а не ту, которую он вынужден играть под угрозой насилия. Жаль, что она не живая, потому что тогда это была бы единственная девушка, которой бы он посвятил каждую секунду своей жизни. Но все подобные мысли кончаются на словах "если бы". Если бы музыка была человеком, если бы он мог просто уйти из дома, если бы он рос в хорошей семье, если бы, если бы, если бы — это гребанный круговорот, который ни разу не приходил к своему логическому завершению. Все было бы проще, если бы мир жил идеями Глэма, но, увы, таких как он, с подобными желаниями о повелевании судьбой еще семь миллиардов на этой Земле. А к настоящим итогам приходят разве что единицы, и вовсе не потому, что они управляют жизнью, а потому что жизнь на какое-то время решает играть по их правилам, а в подобные моменты нужно лишь вовремя начать действовать. И тогда Себастьян задается вопросом. А был ли у него такой момент, и будет ли? Если не было, то почему, а если будет, то когда? Такие мысли поддерживают даже самое сонное состояние Глэма в сознании, даруя очередные мертворожденные надежды. — ...Ага, ты опять меня не слушаешь. — Чес говорит это без какой-либо обиды в голосе, лишь с небольшой скукой, мол, опять это повторяется. — Засыпаю. — Кратко отвечает Глэм, мотая головой, чтоб отсеять объятья сна, и, наконец, подняться с этой, почему-то на редкость мягкой, кровати. Получается не очень. — Что ты говорил? — Говорю, что завтра схожу за расписанием, а вечером обсудим с чуваками... Наши идеи, а? — Расписание может мне не подходить. — Потягиваясь, отвечает Себастьян. Вяло перекатывается на край кровати, пытаясь подняться уже во второй раз. Попытка успехом не увенчается, заставляя парня упасть лицом в матрац. Чес цокает, но без злости или усталости, а скорее с намеком на усмешку. — Да что ты заладил? — Шатен поднимает Глэма резким рывком, схватив за предплечье. Разворачивает не сильно-то сопротивляющегося друга к себе лицом, и заглядывает тому прямо в глаза. — Я сказал, что обсудим, значит обсудим. Глэм улыбается слабо. — Ладно. Ведь если Чес скажет, то даже небо упадет на землю — так какое-то расписание тем более подстроиться под их график.

***

Не то, чтобы Себастьян удивился, когда встретившись в привычном месте, Чес схватил его за рукав, сказав, что заявка принята, а расписание им подходит. В удаче друга сомнений в принципе никогда не было, так что идеально подходящее для Себастьяна расписание, такое, будто его Чес самолично писал, подстраиваясь под график друга, сюрпризом не стало. Всего групп, принявших участие, было тринадцать. Их оценивали попарно, но так, как по счастливой случайности именно для Себастьяна, Чеса и их компании партнера на раунд не нашлось, их мгновенно продвинули в следующий этап. Брюнет сказал, что им повезло, Себастьян тихо отметил, что меньшего и не ждал. Ближайшие два дня, не считая сегодняшнего, выделены для шести других пар, так что их группа может не утруждаться, а затем расписание идет через день — одну ночь выделяют для репетиции, последующую для выступления. Знакомых групп, с которыми им довелось пересекаться, из того списка было всего две. "PinkPunk" — может, и крутые в общении ребята, но где-где, а в данном заведении эмо-панк не особо жаловали, так что из своего мысленного топа Себастьян их вычеркивает сразу. Эта группа была хороша на разогреве, но конкурентоспособность едва ли выше минимума. Вторая группа — сокращение какой-то незамысловатой фразы в три буквы — TDR, стояла в качестве оппонентов ранее упомянутым PinkPunk. Куда более перспективные, так что итог их еще не случившейся баталии можно было с удивительной точностью прогнозировать заранее. Но для группы, где состоял Себастьян, и они не были преградой. Чего не скажешь об остальных. Остальные названия артистов, что вскоре столкнуться в битве, Себастьян видел впервые, сколько бы не напрягал мозг и не перечитывал. Он ожидал увидеть незнакомых конкурентов, но не ожидал, что их будет так много. Может, дело в том, что их группа всегда выступала одной из последних. Час-пик клуба, по опыту Чеса, на который Себастьян уже привык опираться, как на свой собственный — около одиннадцати вечера. На него ставили самые востребованные из групп, что играют здесь по собственной инициативе. А самое выигрышное время кончалось около часа ночи — тогда, когда их группа и стояла в расписании. Им, кстати, неоднократно предлагали сместиться ближе к одиннадцати вечера, называя одной из самых любимых групп посетителей клуба, но тут, увы, правила расставлял график Глэма, "свободное время" которого стартовало лишь с полуночи. И так, приходя в клуб только к часу, самая ранняя порядковая строчка, на которую они могли рассчитывать — седьмая из девяти возможных. Таким образом, пересекались они лишь с двумя группами, с которыми и были знакомы. Глэм перечитывает первых участников списка, в очередной раз мысленно не подмечая ни одной, даже отдаленно знакомые. RedRose — банальщина, бездарности — самокритично, FatherFather — жалкая пародия, Valkyries — так же слишком просто, Antarctic Gorillas — еще одна жалкая пародия. Или неудавшаяся ирония – этих рокеров не поймёшь. На фоне одной только половины конкурентов, Глэм забывал, что когда то был недоволен названием их группы. Они хотя бы оставили себе возможность его поменять, потому только их группа подписана мелким "временное название". "Че за уроды на сцене" — может, не самое лучшее название, но в сравнении с остальными группами — более чем терпимо. — Тупорылые названия. — Емко комментирует рядом стоящий Лорди. Их басист, по некоторым причинам, которые он не озвучивает, сегодня пришел в клуб, хотя прекрасно знал, что выступать им не придется. — Я бы их только за это дисквалифицировал. Лорди такой — чрезвычайно прямолинейный, что это опасно граничит с грубостью, или уже даже не граничит. Когда они репетируют у него в гараже, Глэм вечно боится спрашивать его мнение о чем-либо, потому что тот рубит правду-матку с удивительной жестокостью, после которой захочется не то, что перестать играть, но и свести счеты с жизнью. К Чесу тот никогда не цепляется, да и не за что зацепиться к тому, кто выкладывается на все сто — к Себастьяну тот удивительно спокоен, хоть и достаточно скептичен, но вот барабанщик их группы отдувается, кажется, за все музыкальные грехи человечества разом. Сложно представить, что они с Бобом в принципе друзья, ведь того становится жалко каждый раз, когда Лорди рекомендует ему "вынуть голову из жопы и начать попадать в ебучий ритм", но возразить невозможно — тот, все таки, прав. — А по мне прикольные. — Улыбается Чес, не доставая руки из карманов. — "Antarctic gorrilas". Звучит, как лютый андеграунд. — И как лютая безвкусица. — Кривясь, противопоставляет ему светловолосый. Глэм переводит глаза с одного на другого поочередно, молча вслушиваясь в их диалог. — У каждого свои ассоциации. — Миролюбиво заключает шатен, заставляя друга в который раз молча диваться его фантастическому спокойствию. Себастьян поворачивается к светловолосому, что дальше изучает списки. Лорди его взгляд замечает почти мгновенно, поворачивая голову в немом вопросе. — Зачем ты пришел в клуб? Мы же не играем сегодня. — Задает беспокоящий его вопрос Глэм. Они с Лорди, обычно, перебрасываются словами кратко и по делу, не общаясь ни о чем, что не касается группы. Себастьян даже не помнит, почему. — А мне че, теперь чье-то разрешение нужно? — Он поднимает бровь с вызовом, как будто Глэм ему претензию предъявил, не меньше. Тот тушуется мгновенно, промямлив что-то вроде "я не это имел в виду", после чего парень все-таки отвечает на вопрос. — Не переживай, как только найду какую-нибудь девку, то сразу съебусь из вашей компании голубков. Кажется, после этих слов Себастьян вспомнил причину, почему они с Лорди почти не общаются между собой. Создаётся ощущение, что парень понял фразу "секс, наркотики, рок-н-ролл" слишком буквально, И если наркотиков у того, вроде как, не наблюдается, то остальных двух составляющих — в избытке. Тот просто замечательно отыгрывает роль дамского угодника, каждый вечер уходя с новой пассией, и иногда даже не с одной. Так что все, на что надеется Себастьян — это то, что у него хватает денег на средства контрацепции, ибо он более чем уверен, что болячек в этом затхлом клубе не подхватить можно исключительно по случайности. — Анжи тебя опрокинула чтоль? — Невзначай интересуется Чес, все еще всматриваясь в списки, и не поворачивая головы к собеседнику. Вроде бы интересуется абсолютно искренне, но блондину кажется, что он просто хочет сфокусировать весь злой настрой Лорди на себя. Глэм хмурится, пытаясь вспомнить, о ком речь. — Фу блять, не произноси это имя. — Лорди кривится на редкость сильно, так, что складки кожи образуются на его лбу и носу мгновенно. — Я себя не на помойке нашел, чтоб такая как она опрокидывала такого, как я. Видимо, он нашел чужую болевую точку, ну или изначально знал, куда давить, потому что Лорди после этих слов спешит ретироваться мгновенно, а Себастьян провожает его растерянным взглядом. Хочет поблагодарить, но шатен начинает разговор быстрее. — Глэм. — А? — Не обижайся на него. — Чес жмет плечами, оборачиваясь на Себастьяна. Кажется, он уже давно не вчитывался в текст расписания, слушая чужой диалог. — Он славный малый, когда найдете... — тот активно жестикулирует, смотря куда-то вверх. Как делает обычно, когда подбирает слова. — Точки соприкосновения. Шаришь? Славный. Это уж точно последнее слово, которым можно охарактеризовать Лорди. Вот барабанщик их группы — хоть и любитель построить из себя непонятно что, но славный человек. Жаль, что обычно именно он принимает на себя весь удар. Мягкотелым в их группе явно места нет. Себастьяну впервые в жизни повезло, что у него тощее телосложение, хоть дело и не в нем. — Да я не обижаюсь. — А чего голос дрожит? А? — Чес шутливо отбивает тому кулаком по плечу. Себастьяна эти шутки, почему-то, не веселят, и Чес ловит его настрой сразу же. — Не кисни, молодой, я ж пошутил. А так и тебе чиксу найдем, не ссы. Глэм закатывает глаза, цокая, и уже было открывает рот, чтоб сказать, что тот опять не понимает, что именно задело блондина, и то, как друг откровенно надумывает самые тупые причины чтоб свести его с кем-то, но за их спиной кто-то прокашливается, настойчиво требуя внимания. Себ и Чес поворачиваются на двух невысоких, миловидных девушек синхронно. У тех не то, что выражения лиц одинаковые, их лица в принципе одинаковы. Близняшки — без особой аналитики, заключает Глэм. Видит их впервые, чего не скажешь о Чесе — тот прямо таки зацветает от одного взгляда на сестер. — Какой приятный сюрприз, — Начинает Чес, прекрасно давая понять, чему предшествует такой тон, и заставляя блондина беззвучно прошептать безысходное "блять". Это случается каждый раз, когда в шатене просыпается "альфа", а его речь начинает на девяносто процентов состоять из самых нелепых подкатов, что видел сей мир. Дело в харизме, наверное, раз это каким-то чудом работает, но, как сам Чес и заявлял, от подобного его объекты интереса "таят как сливочное масло на раскаленной сковороде", и сотня не менее тупых аналогий. Так что во время того, как девушки на словах Чеса, становятся "прекрасными, как сырный соус по акции", Глэм борется с желанием разбиться о близстоящую стену от стыда. — Чем мы заслужили то, что две прелестных девушки почтили нас своей компанией? Ну, сегодня его мозг генерирует что-то получше, чем обычно, уже неплохо. Близняшки переглядываются хихикая, и у Глэма создаётся впечатление, что те запрограммированы природой — действовать столь синхронно. У тех, не смотря на одинаковые лица, очень разнится внешний вид. Волосы одной — удлиненное каре по плечи, очевидно крашенное в ярко-красный, с едва отросшими корнями, пока у другой волосы платинового блонда, уложенные в кудри. Но главное отличие — шрам на линии челюсти у красноволосой. Он зажил, наверняка не первый год, но достаточно заметно украшающий немалую часть щеки. Сама девушка, почему-то, нарочно выставляет его напоказ, хотя при желании могла бы прикрыть своими зачесанными вправо волосами. Одежда у них тоже контрастирует достаточно сильно — самая обычная, заношенная майка серого цвета, заправленная в столь же потасканные шорты у той, что со шрамом, стоит она достаточно раскованно, Глэм бы даже сказал, "по-мужски", немного сутулясь, пока ее сестра одета ровно противоположно, и держится куда "женственнее". Простое черное платье на тонких лямках, вся ее поза донельзя напоминает чем-то Лидию — подбородок задран, ноги скрещены, и осанка безупречна. От их сходства даже передергивает немного. Но вот платье — мрак — жутко короткое. Чесу такое нравится, но Себастьян кривится постоянно. Кажется, задерживает на нем взгляд слишком долго, и как только поднимает взгляд, сразу натыкается на хитрый прищур обладательницы сего платья. Она улыбается, все это время следя за изучающим взглядом блондина, но не ясно, в положительном ли ключе. В ее глазах серебряного блеска отсвечиваются загадочные искринки, отчего Глэму хочется то ли что-нибудь сказать, то ли спрятаться. Слишком неоднозначное первое впечатление. — Кажется, ты хотел нас познакомить кое с кем. — Подает голос, ожидаемо-высокий, блондинка, только к концу предложения возвращая взгляд на шатена, что, видимо, так же отметил чужое любопытство. — Так ведь, Чес? — Так точно. Глэм, — Себастьян дергается оттого, как резко оказывается по-братски обнят за плечи. Друг указывает вначале на красноволосую, а затем на блондинку — Лилит и Анжела. Барабанщица и клавишница "Валькирий". Клавишница. Одна на весь этот клуб, видимо — в чем вообще их смысл для метал-группы? Разве что красиво постоять на фоне, не больше. Лилит, названная барабанщицей, первая вытягивает руку в приветственном рукопожатии, что для Глэма становится неожиданностью — отец настрого запрещал жать руки женщинам, а те, в свою очередь, никогда Себастьяну такого и не предлагали. Лицо ее искривляется в оскале, но не похоже, чтоб она была настроена негативно, потому Глэм несильно сжимает ее руку в ответ, хоть тормозит до странного долго. Пальцы ее шершавые, неприятно царапают кожу рук парня, но Глэм без труда терпит столь дискомфортный обмен рукопожатиями, и не единый мускул на его лице не дергается — стоит сказать спасибо отцу, все ненужные, негативные эмоции Себастьян научился прятать как нельзя лучше, и даже сохранять вежливую улыбку на лице. Анжела же имеет куда более мягкую кожу, и Глэму кажется, что он бы понял, что та играет на клавишах после одного только взгляда на ее пальцы — не смотря на идентичное телосложение с ее сестрой, в действиях блондинки есть какая-то терпкая изящность, что не может не импонировать. — Можешь звать меня Анжи, милашка. — Мило улыбается, заставляя Глэма дернутся. Вот, о ком говорили Лорди и Чес. Можно было и догадаться. На сей раз мышцы лица брезгливо морщатся на долю секунды, чему, благо, никто не придает значения, еле сдерживаясь, чтоб не одернуть руку слишком резко. Как для первого знакомства, девушка быстро начала фамильярничать. И все-таки интересно, что они с Лорди не поделили, и как их пути в принципе пересеклись. Анжи создает впечатления девушки высокого общества, что ходит по театрам да операм, в перерыве читая залпом всемирную классику, когда Лорди — панк, может, даже фрик, до мозга костей. Вряд ли его девиантное поведение произведёт впечатление на кого-то кроме девушек легкого поведения. — Вас только двое? — Глэм едва сдерживается, чтоб не ударить себя рукой по лицу. Очевидно, что они не одни в их группе. Наверное, у них должны быть уравновешивающие участники группы мужского пола, что добавляют баланса, выводя их шанс на победу хотя бы в ноль. — Ага, как же. Нас четверо. — Усмехается красноволосая, заставляя Себастьяна чувствовать себя еще более глупо, чем до. — Соло-гитаристка, по совместительству вокалистка, и наш козырь: бас-гитаристка! О, она тебе точно понравится, она всем нравится. Глэм растягивает губы в идеально прямую линию. Он очень в этом сомневается. — Вам определённо стоит познакомиться. — Согласно кивает словам сестры Анжела. — Как выдастся время. Потусим все вместе, будет круто. Себастьян хмурится непонимающе. — У вас в группе только девушки? — В голосе проскальзывают нотки презрения, но их, кажется, никто не замечает. — Чел, название группы — "Валькирии", сам как думаешь? — Улыбается Чес, вклиниваясь в разговор. Конечно, Глэм догадывался, но фантомная надежда на лучшее тоже была. Себастьян улыбается, еле скрывая насмешку. Видимо, все-таки есть одна группа, которая в этом соревновании даже менее конкурентоспособна, чем PinkPunk. Создать группу целиком из девушек, чтоб соревноваться с парнями — звучит, как наипростейший способ опозориться. Радует, что им хватает ума не бить себя в грудь, крича о каком-нибудь равноправии, ведь силы, очевидно, несравнимо рознятся. — Пойду, проверю инструменты. Нам еще нужно определиться, что мы сегодня играем — Медленными шагами, пятясь назад и покидая их компанию, говорит блондинка. Изящным движением машет всем на прощание, поочерёдно выстраивая зрительный контакт с каждым, и затем растворяясь в толпе. Красноволосая кивает ей, поворачиваясь обратно на Чеса и Себастьяна. — Я тоже отойду. — Лилит делает пару шагов в сторону бара. По правде говоря, она не выглядит на возраст, с которого обычно там обслуживают, но, как показала практика, в этом клубе о чужом возрасте не очень то и беспокоятся. — Крикни, когда девочки придут, тогда подскочу, лады? — Лады. — Пожимает плечами шатен. Глэм открывает было рот, чтоб задать один из целого списка вопросов, образованных в голове. Почему целую группу девушек берут в музыкальное соревнование против парней, почему у тех есть вокал, а у них нет, что Лорди и Анжела могли иметь общего, и главное — что они не поделили. Но парень опережает блондина, резко поворачиваясь на Себастьяна. — А эти? Как они тебе? Два в одном типа, прикольно же. — Искренне интересуется Чес, подразумевая только ушедших сестер. С таким энтузиазмом, что даже как-то стыдно прерывать его попытки. — Байков у них нет, но это нажиточное... — Чес. — Парень опускает руку на плечо друга. Качает головой. — Тебе пора остановится. – Не-не-не, тут еще минимум с десяток есть на примете, дай мне подумать... Себастьян закатывает глаза. Чувствует себя уставшим на нескольких уровнях, хотя их вечерний досуг только стартовал. У него уже — немного — болит голова от нескончаемых разговоров. — Может пойдем, погуляем? — Предлагает Глэм, находя все происходящее несколько скучным. У них есть, чем заняться, но они торчат в этом душном клубе, который, по случаю мероприятия, принимает у себя гораздо больше народа, чем обычно. Сегодня это место заполнено до краев, а учитывая, что они не успели занять ближайшие места у сцены, то им придется довольствоваться весьма скудным шоу, состоявшим из переливающихся цветов подсветки на потолке. — Мы будем тут как минимум до конца первых выступлений. Без вариантов. — Выныривая из омута мыслей, отвечает парень. Глэм вздыхает страдальчески, и от Чеса это не скрывается. — Братан, ты должен понимать, какие группы представляют для нас конкуренцию. Себастьян вздыхает повторно, на сей раз с нотками недовольства. Раз они принимают в этот конкурс девушек, то вообще непонятно, будет ли победа здесь считаться за победу в принципе. Что-то из серии забрать конфету у ребёнка — может, даже легче. — Почему сегодня вообще выступления, а не репетиции? — Себастьян, как это часто бывает у него в плохом настроении, начинает цепляться за любой повод пожаловаться. Эта привычка выработалась давно, но обычно использовалась в качестве монолога, не требующего ответа. — Хуйня вопрос. — Парирует Чес наиспокойнейшим голосом, игнорируя все недовольство друга. — Тут каждый играет несколько раз в неделю. Исполнить в сотый раз кавер на Linkin Park или Nirvana не требует подготовки, сам знаешь. — Наверное. Со стороны сцены в сотый раз звучит дребезжащий звук злосчастных трех аккордов. Кто бы там не был, он и представления не имеет, как зажимать струны. Запах спиртного, чем навечно пропах воздух клуба, кажется, и не думает ослабляться сегодня, а только усиливается. — Странно. — Комментирует Чес, смотря на экран телефона. — Полчаса осталось, а их еще нет. — Кого нет? Глэм впервые слышит, что они кого-то ждут, кажется, наконец, понимая, что им мешает сразу уйти из клуба и заняться чем-то повеселее, чем толпится среди вдребезги пьяных тел. Со стороны входа слышится свист. По загадочной улыбке Чеса, блондин понимает, что это как раз те люди, которых он ждал. — Вот их. Все пространство клуба стихает, а затем заходится шепотом с двойной силой, когда в дверь заходит дуэт, пожалуй, самых ярких личностей из всех присутствующих. И неизвестно, насколько положительно к ним относится слово "яркий". Синеволосая девушка в лаковом топе и юбке-карандаше белого цвета , закрывающее ее бедра едва ли наполовину. И если ее хочется назвать "уверенной", то рыжеволосая девушка рядом с ней — олицетворение терминологии "самоуверенность". Она одета в черный топ с какими-то замысловатыми бретельками, что окольцованы вокруг шеи, а так же в красную клетчатую юбку, которая, как бы невозможно это не звучало, по длине еще короче. Она кажется таковой из-за того, что застегивается прямо на узкой талии, которая, под давлением пояса юбки, кажется еще уже. И как только та дышит? Белая сетка с высокими сапогами на ногах синеволосой, простые черные чулки и кожаные берцы у другой. Глэм даже не знает, как цензурно комментировать подобные образы, не обозвав их ненароком. Представительницы древних профессий в этом месте всегда были. В конце концов, клуб, бар, ночь — все соответствует для подобных личностей. Но эти девушки выглядят слишком молодо и недостаточно потрепано, чтоб приписывать им сию деятельность. От этого сам собой зарождается вопрос — в честь чего можно одеваться подобным образом. Рыжеволосая запускает руку в волосы, откидывая мешающие пряди на левую сторону лица. Другая же задирает подбородок, а после взглядом серых глаз из-под полузакрытых век проходится по окружающим ее людям таким надменным взглядом, будто она успешнее каждого из присутствующих минимум вдвое. Обе синхронно улыбаются, явно не против того, что сфокусировали на себе все внимание. Себастьян изучает их взглядом сверху донизу. Чес описывал девушек как "вылизанные", Себастьян же наоборот думает, что они слишком вызывающие. Про остальную часть их характеристик хочется умолчать. Может их и можно назвать красивыми по общепринятым стандартам, но распущенный внешний вид портит все впечатление. Глэм брезгливо морщит нос. Чес подпрыгивает, начиная махать девушкам с несвойственной ему экспрессией. Себастьян успевает лишь процедить испуганно-злое "Какого черта ты творишь?", прежде чем девушки замечают приветствие, устремляясь прямо к ним. Блондин уже давно понял, что его друг знает каждого посетителя этого клуба — от энтузиастов на исполнителях и до ранее упомянутых девушек легкого поведения, но привыкнуть к этому не может. И не хочет. Глэм примерно понимает, что его ждет повтор знакомства пятиминутной давности, и едва сдерживается, чтоб не начать биться головой об какую-нибудь плоскость. — Привет Анна, привет Вики. — Рыжеволосая машет в ответ, и кажется, находится с тем не в самых плохих отношениях. Блондин думает, как ему прятать свою неприязнь, да и надо ли. — Ты их знаешь? — С нотками неприязни, достаточно тихо чтоб девушки на расстоянии двух метров его не услышали. Скорее, имеет в виду именно рыжую, ибо Анну с ее ярко-синими волосами, которые выделялись на тех фотографиях, черта с два забудешь. — Я же показывал их фотки. — Пожимает плечами. Глэм был уверен, что на тех фото была именно новая посетительница, а не исполнительница. Про рыжую Себ вообще ничего не вспоминает, сколько не напрягает мозг. — Они тут с недавних пор по субботам играют. До полуночи. Ща познакомлю. — Хэй, Чес. — Рыжеволосая отсалютовывает пальцами от виска, приветливо улыбаясь. Анна, идущая рядом с ней, подобным дружелюбием не блещет, но кратко кивает, здороваясь. Скорее, из вежливости. — Ваша группа тоже участвует? Обе девушки одновременно поворачивают голову, проходясь по блондину оценивающим взглядом на пару секунд. Вышеупомянутый на эти пары секунд чувствует себя дико некомфортно, отворачивая голову, будто не замечает. Девушки в лице не меняются от слова совсем, сразу после возвращаясь к Чесу и его ответу. Могли бы хоть имя Глэма спросить. Ради приличия. — Как видишь. — Тот, не скрывая, проходится по нарядам девушек сверху-вниз, наверняка мысленно отмечает их чрезмерную открытость. Но, почему-то, помалчивает. — Сегодня играете? Я смотрел списки. — Верно. Лили уже написала. — Синеволосая с нажимом трет шею, разминая мышцы. Ее голос звучит гораздо ниже, чем ожидается. — С кем мы там в первом раунде? Love... — Lovesick. — Подсказывает рыжая. Такая веселая, что дурно. — Но они нам не ровня, можем даже не репетировать. — Согласна. — Улыбается ей Анна. Поворачивается обратно к Чесу, на лице которого привычная усмешка. – Мы их заживо сожрем. — Не сомневаюсь. — Улыбается шатен. Себастьян усмехается с ощутимой иронией в голосе куда громче положенного. Девчачья группа. И может тягаться с мужской. Должно быть, Чес тоже их стебет. Боже, да это просто абсурд. Они, кажется, не в дешёвом подростковом романе. Его усмешка не остается незамеченной, чем привлекает сразу три пары глаз. Виктория меняется во взгляде, в радужках глаз мелькают зеленые льдинки. Анна почти не изменяет свое выражение лица, лишь немного прищуривается, вопросительно поднимая брови и задирая подбородок, пока Чес просто откровенно не понимает, что вызвало столь громкую усмешку, что друг даже не смог ее сдержать. Наверное, Глэм ему еще не рассказывал о своем мнении относительно женщин в каких-либо сферах — просто не подворачивалось удобного случая. А там, нужно признать, есть что рассказать — монолога на полчаса явно будет. Чтож, удобный случай настал. — Мы что-то не так сказали? Они еще и спрашивают. Девушка в клетчатой юбке складывает руки на груди, заметно напрягаясь всем телом. Шатен тревожно переводит взгляд с друга на девушку, желваки которой выступают на ее скулах как-то излишне угрожающе. Та ожидает пояснений как можно скорее — исключительно в интересах парня. Глэм же как будто не ощущает этого почти осязаемого напряжения в воздухе. "Мило" улыбается каждому из присутствующих. — Вовсе нет. — На пару тонов выше. — Просто это несколько абсурдно. — Что абсурдного ты услышал? — Лед, раньше присутствующий только во взгляде, теперь заметно вложен в каждый слог речи рыжеволосой. Ее брови медленно сводятся в пока что неозвученном, агрессивном недопонимании. — Не пойми меня неправильно, но все же знают, что девушки никогда не будут конкурентами в таком мужском деле, как музыка. — Блондин ни на секунду не убирает свою привычную, натянутую улыбку с лица, чем, кажется, только усугубляет положение. Все трое переваривают услышанные слова с каменными лицами, видимо, надеясь, что им показалось. Виктория медленно моргает пару раз, будто не желая усваивать информацию. Анна оскорбленно ахает спустя пару мгновений молчания, процедив сквозь зубы что-то вроде "Я не ослышалась". Рыжеволосая распахивает глаза, немного наклоняя голову в немом негодовании, будто давая возможность извиниться за свои слова. Но проходит пять секунд, извинения так и не озвучиваются, когда Вики решает дать самый что ни на есть прозрачный намек. — Что ты, блять, только что спизданул? Теперь Глэм наклоняет голову в жесте непонимания, что вызвало такое недовольство и агрессию. Невербально спрашивая, что ошибочного она увидела в его утверждении. Себастьян прекрасно понимал, о чем он говорит. Отец и линейка как нельзя лучше вбили ему в голову истину жизни, так что ошибок в своих утверждениях он бы не сделал ни при каком условии. Женщинам всегда делают скидку. Просто за то, что они женщины — их силы в любой сфере хуже минимум вдвое. И потому отношение к ним соответствующее. Блондин наблюдал безоговорочные доказательство сему с ранних лет, и знал это едва ли не лучше, чем молитву "отче наш". У Лидии болят пальцы от струн — она заслуживает передышку. У Себастьяна болят пальцы от струн — его заставляют прижимать нити с удвоенной силой, до кровавых мозолей на подушечках пальцев, а иначе его запястье встречает хлесткий удар линейкой. У Лидии школьный аттестат, сверху донизу исписанный четверками — ее превозносят, будто она только что вернулась с награждения нобелевской премии, притом не без наград. Себастьяну не хватает пары пятерок для табеля отличника — его запястье встречает удар линейки. Боже, да даже самые глупые мелочи: Лидия не желает овсянку с утра — ей с удовольствием заменят ту на йогурт. Себастьян не хочет завтракать — его ожидает двойная порция, и пусть он только попробует ее не съесть — итог не отличится от прошлых. Лидия поступает в консерваторию третьим номером в списках — это восхитительный результат ее трудолюбия, талант, и перспектив. Она номер один среди своих конкуренток, и ей этого достаточно, а хвалят ее так, будто она собственноручно покорила Эверест, не меньше. Себастьян идет на строчку выше — но в его случае это ровно обратное. Его конкуренты равны — такие же парни, как и он сам, ни в коем сравнении не идут с конкуренцией Лидии. Она ведь девушка. Себастьяну даже необязательно было обладать таким уровнем интеллекта, который он имеет, чтоб провести параллель. Достаточно уметь минимально анализировать и делать выводы, чтоб понять — на все косяки девушек смотрят сквозь пальцы. Те никогда не будут хватать звёзд с неба в силу своих биологически худших особенностей, никогда не будут сильнее и лучше мужчин, потому конкурировать могут разве что с особями собственного пола. И единственное, что удивляет парня, так это то, что не все согласны с этим, казалось бы, общепризнанным фактом. И хоть Лидия и была лучше некоторых парней, те девушки, которых Глэм наблюдает в эти секунды прямо перед собой, ни разу не Лидия. Его сестра — несоизмеримый талант, сейф, куда родители вкладывали сотни тысяч, ее обучали лучшие педагоги, включая отца, и что неудивительно — ни одна женщина. Конечно, от себя не убежишь, но сестра все же сделала лучшее, что могла. А парикмахерские недоразумения перед ним... Дай бог, чтоб они со своими имеющимися знаниями хотя бы в музыкальную школу поступили, не говоря уже о таких высотах, как консерватория. Их за один только внешний вид можно выгнать. — Глэм, мне кажется... — Предпринимает первую попытку разрешить конфликт Чес, в надежде что он так и не перерастет фазу зародыша. — Разве я сказал неправду? — Себастьян поворачивает голову в сторону друга, крайне удивившись, что тот не поддерживает его безоговорочно, как это происходит обычно. Чес теряется, не зная что сказать. — Сам посуди. Много великих музыкантов, или композиторов женского пола ты знаешь? Брюнет смотрит с немой мольбой в глазах, изредка косясь на девушек. Впервые умоляя, чтоб извечно немногословный Себастьян закрыл свой рот. Но тот подобные намеки не видит — или, может, не хочет видеть. — Чайковский, Бетховен, Бах, Моцарт. Или мне привести в пример более современные варианты? Проще простого, — Виктория просверливает дыру в виске блондина, на физическом уровне заставляя чувствовать давление. Глэм отгибает пальцы. — Rolling Stones, Боб Марли, про Beatles или Queen вообще молчу — их так много, но о женщинах ни слова. Глэм упустил момент, когда их окружила заинтересованная шумом толпа. Где-то слева даже выныривает красноволосая девушка, с которой Себастьян познакомился меньше, чем полчаса назад. Речи Себастьяна льются из него словно рекой. Да даже гребанной прорвавшейся плотиной. Сознание на пару секунд позволяет себе мысль, что подобный монолог может плохо кончится – Лорди навряд ли погладит его по голове за то, что он в первый же день испортил репутацию их группе. Но Глэму уперто кажется, что все его поддержат в заявлении, что девушка может противостоять только девушке. Это же просто, как дважды два. — Нет, серьёзно. Вот что вы играете? — Глэм поворачивается к девушкам, лица которых стали еще более недовольными, а Виктория и вовсе не прячет начавший зарождаться оскал. Та хочет ответить на вопрос, уже было открывая рот, но Себастьян делает это быстрее, давая понять, что это абсолютный монолог, без чужих вставок и дополнений — Поп-рок? Да вы хоть за свою жизнь слышали что-то тяжелее Аврил Лавин? Все происходящее в округе слышится как через слой ваты, где-то на периферии сознания отдавая глухим эхо. Но даже так до блондина долетает первый, как ему кажется, поддерживающий (или, скорее, просто провоцирующий) свист, и именно тогда последние сомнения в сказанном отступают. Голову сносит нещадно, пока Чес впервые надевает столь сконфуженное выражение лица. Уже тогда, видимо, предрекая, чем могут закончиться столь безответственно брошенные слова. Анна молчит, недовольно сжимая губы в тонкую полоску. Дотрагивается до плеча согруппницы, видимо, таким жестом планируя позвать ее с собой, и синеволосая даже делает первый шаг к путям отхода, но рыжеволосая не шелохнулась. Вики упирает руки в бока. Недовольно вздергивает подбородок, пока во взгляде ее читается кристально чистая оскорбленность. Это негласная война, с покушением на чужую гордость. В которой явно будет победитель, без надежд на перемирие. — Тебя не учили отвечать за свои слова? Толпа вокруг заходится довольным смехом, явно предсказывая веселое развитие событий. Себастьян — очень зря — находит в этом гуле акт насмешки над Викторией и безоговорочной поддержки его самого, что расцветает надменной усмешкой на лице парня. Он привык, что его воспринимают исключительно всерьез. Печальная участь — будучи потенциально великим талантом на все времена, Себастьян стоит тут, споря с быдлом женской особи. Не так он себя видел в эти года, но, признать нужно — ситуация забавная. Для Чеса это становится пиком. — Глэм, мы уходим. — Он настойчиво тянет друга за рукав в сторону, бросив девушкам негромкое «сорян», но блондин впервые стоит столь твердо, почти не шелохнувшись. Будто забывает, что именно он пять минут назад был твердо против того, чтоб остаться здесь хоть на минуту. — А перед кем это мне придется отвечать? — Глэм подгибает колени, чтоб оказаться хотя бы приблизительно на одном уровне роста с будущей соперницей, что все еще держится на расстоянии двух шагов. Та этот жест определенно замечает, проходясь взглядом по всей позе парня, но не комментирует. — Передо мной, например. Толпа вновь заходится подстрекательским гулом. На сей раз не выдерживает и Анна, понимая, в какое русло уходит разговор. — Вики, забей на него, этот мудила просто провоцирует тебя. Пойдем. — Девушка обхватывает предплечье рыжеволосой достаточно крепкой хваткой, впиваясь ногтями в веснушчатую кожу, пытаясь тем самым отрезвить и увести подругу от потенциальных проблем, что уже нависла над их головами беспросветной тенью. Но она, подобно Глэму, слышит лишь слова своего словесного поединка, уже давно перетекший в фазу пассивной агрессии, и явно не планирующий останавливать свое развитие. Вырывает руку из крепкой хватки, даже не почтив Анну взглядом. — Я понимаю, что тебе обидно. Но факт в том, что мужской пол во всем имеет куда большие преимущества, чем женский. — Глэм продолжает улыбаться, кривя губы в оскале, когда замечает, как у рыжеволосой дергается веко. Считает себя общепризнанным победителем, и переходит на добивающее. — Не говоря уже о таланте, умственно и физически, в науке, в силе: мужчины превосходят женщин. И ты никогда не будешь конкурентом кому-то вроде меня хотя бы в одной из возможных дисциплин. — Глэм. — Чес безуспешно не оставляет попытки достучаться до сознания своего друга, что по пояс уже затонул в болоте этого тупорылого и бессмысленного скандала, что стал просто делом принципа. — Прямо таки ни в одной? — Вики говорит это каким-то странным тоном. Что-то похожее на вынужденное любопытство, пока блондин видит в этом первые шаги к отступлению девушки. Он и не сомневался, что прав. — Ни в одной. — Соглашается, расплываясь в наивысокомернейшей улыбке из всего своего арсенала. Тишина вокруг давит на голову. — Уверен? — Вздергивает подбородок нахально. — Абсолютно. Он слишком поздно понимает, что звучит точь в точь как собственный отец. — ГЛЭМ! — Крик Чеса, почти надрывной, тот вырывает парня из объятий спора сиесекундно, принуждая подскочить от неожиданности. Вот уж последний человек, от которого Себастьян ожидал услышать крик. Это превращает надменный взгляд из полузакрытых век в потерянный, затуманившись. Сразу после спешно промаргиваясь от ощущения незавершенности. Блондин выныривает из вакуума диалога, когда Чес натурально выкрикивает прозвище парня прямо ему же в ухо. Себастьян поворачивает голову в сторону друга, что выглядит слишком обеспокоенно, и это заставляет растеряться, изменяя остатки надменной насмешки на кристально чистое недопонимание. Первое, что замечает Глэм, вынырнув из ссоры — что все вокруг затихли. Тишина настолько гробовая, что буквально пищит. И только звук двух шагов массивных берцев по паркету, сопровождающийся скрипом, звучит оглушающе громко. Когда Глэм поворачивает голову на источник шума, он даже удивиться не успевает. Четко поставленный удар кулака. Находится в каких-то пяти сантиметрах от его собственного лица. Несмотря на то, как неожиданно замедлилось время, парень ошеломляется настолько, что физически почувствовал, как коченеет каждая клеточка тела, не давая никакой возможности среагировать, или хотя бы смягчить жесткость удара. Первое, что он чувствует — вовсе не боль, как ожидал первоначально. Это даже не похоже на жесткий ушиб об стену, как думалось. Обжигающий холод накрывает его неожиданной лавиной, начиная точкой на кончике носа, и медленно расползаясь по всему лицу, почти сразу сменяясь обжигающим огнем. Чувствует, как немеют все части тела выше плеч, ощущает, будто эфемерная рука сдавливает пальцами его мышцы шеи, пока все, чем может среагировать Себастьян — широко распахнуть глаза в ужасе. Потом слышен хруст где-то внутри черепной коробки. И только тогда приходит боль в полной мере, на секунду заставляя весь мир вокруг потемнеть. Парень не кричит лишь потому, что болевой шок не позволяет произнести и звука, пока алая кровь, как следствие удара, незамедлительно падает на черный паркет. Она ощущается привкусом металла на языке, стекает вязкой патокой по горлу, вырывая из его груди неприятный звук, и на секунду даже кажется, что парень рискует захлебнуться собственной кровью. Становится мгновенно жалко старую джинсовую жилетку Чеса, что так же за считанные секунды покрывается бардовыми пятнами, быстро приходя в негодность. Мир перед глазами не то, что двоится — он рассыпается на десятки тысяч ошметков. Себастьян не валится с ног исключительно по случайности, а всем вокруг требуется слишком много времени, чтоб понять, что произошло. Глэм не слышит ничего — ни вопросов Чеса, что оправился от случившегося самым первым, мгновенно бросаясь на помощь другу, придерживая того за спину. Не слышит, что именно говорит напуганная едва ли не больше Чеса, Анна, начавшая, неожиданно, отчитывать рыжеволосую. Мир контрастирует черно-радужными кругами перед глазами, когда мозг однозначно дает понять, что вырубится от боли с секунды на секунду. И только тогда его глаза фокусируются на веснушчатом лице, а слова его обладательницы на фоне общего гула звучат небывало четко. — Посмотри-ка. — Виктория выплевывает эти слова, смотря ему прямо в глаза, пока Анна, скорее, самой себе, вторит что-то о том, какие проблемы обеспечила их группе девушка своими выходками. — А дерешься прям как девчонка. Рыжеволосая избавляется от бусинок крови с костяшек пальцев небрежным движением, вытирая их об собственную скулу. Сквозь дикую боль вдоль всей спинки носа, наперекор темноте в глазах, что нарастает в ритм пульса, Глэм не сдерживает едва заметную усмешку, позволяя себе только одну, донельзя странную мысль перед тем, как вырубиться. Настолько неординарную и несвойственную ему, что даже кажется на секунду чужеродной. Глэм часто получал от отца. За всякое. Ему перепадало за недоеденный суп, за то, как он говорил "не тем тоном", но одно не менялось почти никогда — это всегда была линейка и запястье. Иногда пощечины, но отец таким промышлял лишь когда забывался о том, насколько он дорожит репутацией "примерного семьянина что не терпит насилия по отношению к домочадцам". Ко всему привыкаешь — даже к ударам, которые вынужден молча принимать. И, честно говоря, Себастьян, отчего-то думал, что высший пик боли, которую он мог испытать за жизнь, уже давно пройден. Но, кажется, после случившегося удары линейки будут восприниматься едва ли хлеще, чем царапины от веток. "Дерешься, как девчонка." Судя по случившемуся, стоит признать, что драться девочки умеют. Так что он — впервые в жизни — примет подобное за комплимент.