О невыносимости

Венти невыносимо наглый. Настолько же, насколько может быть наглым стук камешков об оконное стекло. Своим вторжением он прерывает вечернюю молитву Барбары, а на все возмущения лишь дребезжит струнами своей укулеле и сияет улыбкой, настолько же нестерпимо хитрой. Правда, больше нахальства чужого девочку беспокоит лишь то, что так её друг рискует навлечь на себя гнев охранника кампуса. Шуметь и куролесить под окнами общежития — прямой путь к выговору, а разве у Венти их недостаточно набралось? Об этом Барбара его и спрашивает, на что ей лишь плечами пожимают. — Ну так спускайся! Я как раз хотел тебе песню новую показать, а если заиграю здесь — точно поймают. — С ума сошёл? Второй этаж! — Ты всегда можешь пройти через главный вход… — Кто сказал, что меня через него пропустят? Ты время видел? С-стоп, не это главное! Кто сказал, что я вообще с тобой пойду? — Эхе, — впрочем, Венти тактику быстро меняет. Взгляд — щенячий; носом — шмыг; губы — обязательно надуть обиженно. — Но ты же всегда ходила... Неужели сегодня никак? — Не через окно же! Её последняя линия обороны рушится под взглядом тепла изумрудного, будто растаявший пломбир. — Я не дам тебе упасть. По ту сторону окна ему отвечают молчанием. затем — выдохом усталым. — Невыносимый, — шепчет Барбара, накидывая на плечи кардиган для холодных ночей. Венти улыбается. Барбара — студентка медколледжа. Ей прекрасно известны последствия падений с такой высоты, сколько недель будет заживать перелом и даже насколько больно это будет ощущаться. Не знает только одного — какая сила толкает её на то, чтобы неуверенно вскарабкаться на подоконник. Затем — ступить на ветку раскинувшегося у окна дерева. Та покачивается под её весом и испуг проходит по спине закинутым за шиворот снегом. Главное — держать глаза открытыми, но ни за что не смотреть вниз. Не полетит ведь — упадёт, если забудет об этом. Мысль об этом сковывает лопатки и разум Барбары внутри скорлупы страха. Но когда о существовании мира у корней дерева Венти напоминает ей изумлённым “вау”, хитин идёт трещинами. а под ними крылья проклёвываются. Заметные, правда, только мальчику-музыканту. Пора их расправить. — Вот видишь! Тебе всего-то нужна была смелость! — смеётся он, когда за его протянутую руку хватаются отчаянно. Переступившая лишь через пару крепких веток, Барбаре чудится, будто пережила она прыжок с парашютом. Благо, стиснутая ею ладонь изящная — подспорье мягкому приземлению, третья незаменимая точка опоры. Венти сдерживает своё обещание. Правда, все возможные точки опоры предательски летят из-под ног, когда его губы вдруг щекочут костяшки пальцев девичьих. Точно лёгкое пёрышко, ставшее предвестником урагана, в эпицентре которого пульсирует неистово сердце барбары. Венти невыносимо талантлив. Она знает это уже давно, но сейчас, сидя на бордюре да опёршись спиной на фонарный столб, убеждается в этом ещё сильнее. Тени ветвей лениво плывут по витому вороту рубашки, корпусу укулеле и его рукам. Последние творят магию, ловко прыгая с аккорда на аккорд. Голос — звонкий, серебряный, чарующий — тоже. А душа улиц будто и не старается вовсе — такой беззаботный, живой и яркий, звенит струнами да подруге подмигивает игриво в перерывах между куплетами. Словно знает, что ночная тишь уловит и впитает всё — каждую трель, каждый шорох юбки в пол, что время от времени застенчиво поправляется Барбарой. Но очаровательный румянец её щёк венти хочет впитать в свою память сам, не делясь больше ни с кем и ни с чем. так же как из капель состоит река, так же очевидно, детка, ты — моя судьба. Венти подпирает щёку ладонью, щурясь издевательски в попытке прочитать лицо Барбары. Не получается лишь потому, что она прячет его, будто бы углядев в тени ночной что-то интересное. Но по растерянности, предательской дрожью в голос проскользнувшей, музыкант всё понимает и так. — Ты писал эту песню с мыслью о ком-то конкретном? — Хм, — он задумывается якобы всерьёз, хмурится театрально лишь для того, чтобы плечами беспечно пожать. — Понятия не имею! Ему приходится чуть пододвинуться к ней, да локтем легонько пихнуть, чтобы внимание наконец обратила. Не на него — на бомбу, которую прямо сейчас на девчушку сбросит безжалостно. — Быть может, ты знаешь гораздо лучше. Венти упивается её выражением лица - слаще коктейля из ступора, негодования и смущения только любимое им одуванчиковое вино. А потом ему вдруг думается, что сейчас биение сердца Барбары идеальным ритмом легло бы на одну его из песен. Не то у него слух до такой степени феноменально заточен, не то у неё оно просто так громко стучит. — Ах ты...невыноси-! Договорить ей не позволяют. В миллионах случаях из десяти Венти бывает невыносимым. но на каждый из них у Барбары найдётся причина закрывать на это глаза. И позволять ему с горячих щёк красть невзначай поцелуи. Они ведь легче шапочек одуванчиковых и приятные тоже невыносимо.