Sakura no Hana wa

      Итого, после изучения фуин, навешенной на её драгоценную Сакуру-маго, можно было сказать следующее: в Конохе на редкость паршивые ирьенины, и если заболеешь, то лучше иди к плотнику за гробом. Но просто так Акахана умирать не собиралась, поэтому нажала на ещё один из иероглифов, которые плотным слоем украшали диагностическую доску, и печать на ребёнке исчезла без следа, смытая потоком чистой чакры из накопителя, прикрученного внизу столешницы. Теперь можно и в госпиталь, который не внушал сейчас абсолютно никакого доверия. И чему их Сенджу в своё время учила вообще?       Первым побуждением Акаханы сразу после того, как она ещё раз просветила систему циркуляции чакры Сакуры-чан изнутри, чтобы удостовериться, что кривая поделка и следа не оставила на очаге её маленькой внучки, было нести девочку прямиком в госпиталь Конохи. Должен же быть в их халупе хоть один компетентный медик?       Ни Харуно-старшая, ни Харуно-теперь-средний никогда не попадали в больницу для чего-то большего, чем плановые осмотры. Акахана, как и её отец, отличались даже от остальных Узумаки скоростью выздоровления, а Кизаши вобрал в себя лучшие черты обоих кланов, взяв от Харуно точность в управлении чакрой, несмотря на объёмы, доставшиеся от Узумаки — и регенерацию матери. Им не было нужды пользоваться услугами ирьенинов, когда перелом кости зарастал в течение суток, а лишнюю в организме дырку можно было закрыть фуин или перенаправлением ян-чакры в место ранения.       Вдобавок, Акахана чрезвычайно презрительно относилась к Сенджу, а особенно к Цунаде. Она глубоко не одобряла решение её брата отдать Куши-мэй в Коноху, откуда уже ушла блудная Сенджу-химе. Какой бы та не была, она по-прежнему оставалась наследницей воли Шодая — а значит, имела в своём распоряжении силу, недоступную простым смертным. В силах Цунаде было защитить преемницу своей бабушки от всех, кто посмел бы покуситься на джинчурики-чужачку, когда Мито была слаба и измучена, и не могла выйти из дома, чтобы самой оградить маленькую Узумаки от обидчиков. Акахана нисколько не пыталась влиться в единый поток жизни в Конохе, чтобы каждый знал, что она не жалкая древолюбка, а гордое морское дитя потерянной цивилизации.       Но Цунаде предпочла бегство. И этого эгоизма Акахана, которая скрутила своё эго узлом, но пришла в Коноху, чтобы защитить сына, понять и принять не могла.       В итоге, Акахана, посещавшая больницу раз в полгода в обязательном порядке, и не ступающая ногой на территорию «сенджувских подлиз» оставшиеся триста шестьдесят три дня в году, знала о ирьенинах Конохи только то, что они есть, и они её бесят. С Кизаши дела обстояли чуть получше, потому что он работал штабным «мастером на все руки», будучи достаточно квалифицированным во многих специализациях, и не желая концентрироваться ни на одной.       Тем более, после того, как ей пришлось потратить столько нервов и сил, снимая творение кривых рук бывшего педиатра Сакуры-маго. Девочка нуждается не столько в лечении, сколько в осмотре и проверке состояния. Если идиоты диагностировали отклонение работы очага чакры на пустом месте, что они попробуют найти сейчас?       Впрочем, всё равно сейчас они никуда не пойдут, пока Харуно не смоет с малышки остатки чернил, проступивших на коже безобидными лужицами, после того, как исчезла чакра, питающая фуин-конструкт. Нет никакой опасности в том, чтобы измазаться в нетоксичном материале, который распадается на масло и сажу после того, как исчезает связующий ингредиент. Вот только Сакура провела три дня в пещере с плохой вентиляцией, отсутствием воды для мытья, в руках неизвестно кого, который не озаботился о том, чтобы смыть засохшую кровь с одежды ребёнка.       Женщина аккуратно обтёрла голый грязный живот девочки подолом её же платья — всё равно на выброс, и понесла её из рабочего кабинета прямиков в ванную.       Сакура, наконец, поняла, что Акахана ей не враг — хотя гораздо вероятнее, просто устала вопить, и просто безвольно лежала на диагностическом столе, вяло моргая и позёвывая. Женщина в который раз посмотрела на едва знакомое личико — и вдруг недоумённо моргнула. Она на своём опыте знала, что у младенцев могут меняться черты лица — например, старший сын выглядел как свой сэнко, когда только родился, но вырос её полной копией. Но не настолько же сильно, как у Сакуры — да ещё так рано! Каким-то странным образом лицо ребёнка, которое сочетало в себе в равных долях материнские и отцовские черты внешности, вдруг потеряло всякое сходство с одним из родителей, а именно Мебуки (небольшая потеря, по мнению Харуно-сама).       Там, где были ненавистные Акахане покатый лобик и узкие миндалевидные глазёнки с тёмными ресницами и приподнятыми внешними уголками, теперь были совершенно обычный лоб и широкие, всё ещё миндалевидные, но выглядящие совершенно по-иному, зелёно-синие очи с нежно-розовыми ресницами — в итоге лицо выглядело, как будто они с прошлой Сакурой родственники, но едва ли близкие. Акахана могла видеть лицо ребёнка всего пару секунд, но память у неё была, как и у всех мастеров запечатывания, крепче алмазных кораллов и яснее озёрных вод Узушио. Харуно не могла забыть, как выглядит причина, по которой она не возвращалась в Коноху последние полгода — точно не так, как теперь.       На самом деле, если попытаться приглядеться и представить себе Сакуру лет через десять, когда смазанные детские черты станут ярче и острее, лишившись прослойки детского жирка на щёчках, то больше всего девочка будет похожа на саму Акахану. Странным образом, эта мысль окончательно примирила женщину с реальностью существования внучки, рождённой в мезальянсе. «Хорошо хоть не бастард», — с внезапным смешком, удивившим её саму, подумала Харуно, — «Осталось только воспитать девочку, как полагается, чтобы в Чистом мире перед кланами не стыдно было, и можно умереть со спокойной совестью».       Даже во время купания Сакура-маго не соизволила принять участие в действии, предпочитая безразлично бултыхаться в тёплой воде, как гёдза в бульоне. Женщина подумала было, что та совсем заснула, умаявшись, но малышка иногда отрывалась от своих младенческих дум, чтобы перемигнуться с держащей её бабушкой о чём-то неясном, и снова впадала в медитативное созерцание собственных пухлых ладошек или плавающих на поверхности воды лепестков ромашки.       Акахана не собиралась привередничать и ловко воспользовалась состоянием Сакуры, пребывающей в полусне, укутывая ребёнка в сразу несколько толстых одеял — несмотря на относительное тепло снаружи, для девочки сейчас всё покажется слишком холодным, пока не стабилизируется потревоженный очаг чакры.       На пути к больнице ей попытался преградить путь один из подчинённых (тот, чьё имя она не потрудилась запомнить), и начал что-то лепетать по «сосуд» и «Шики Фуин», теребя в руках пожёванный свиток. Харуно, даже не собираясь слушать этот бред, рявкнула на мямлю:       — Есть признаки разгерметизации структуры?!       — Н-нет, но не могли бы Вы взглянуть ещё раз на п-печать, чтобы быть уверенными, в том, что…       — Если нет, то уйди к чёрту с дороги, коно касу!       — Н-но Х-хокаге-сама приказал… — окончательно стушевался мужчина, вспотев и растеряв последние крохи уверенности. Он отлично знал суровый нрав своей начальницы и понимал, что именно ему сейчас придётся докладывать Сарутоби-доно, переводя на культурный «пошёл ты» авторства Харуно.       Акахана не стала его разочаровывать и молча продемонстрировала ему кукиш, в её исполнении означающий место, куда она советует Хирузену отправиться искать новую мастерицу фуиндзюцу, если он продолжит действовать ей на нервы. Любой, кто попытался бы предположить обратное, лишился бы достоинства во всех возможных смыслах.       Здание госпиталя ярко напомнило женщине первые годы войны, когда Кири, Ива и Кумо, ошалевшие от собственной наглости, и жаждущие возмездия за пустую победу над Узушио, не принесшую им желаемых запретных знаний и богатств, лезли, как будто бессмертные, к коноханинам, стараясь не убить, так хоть покалечить как можно больше врагов. Такая тактика, срабатывая далеко не всегда, в любом случае могла оставить недееспособным целый форпост свежих чуунинов, которых потом приносили в больницу по частям.       В те дни воздух вокруг госпиталя пах кровью, болью и страхом целыми сутками, из-за нехватки места в здании, палатки для лежачих организовывали прямо в сквере рядом. Когда Акахану вызвали в один из спокойных дней, чтобы настроить слетевшие настройки фуин в операционной, ей пришлось добираться через лабиринты носилок и бестолково бегающих вокруг волонтёров. Она не испытывала особого сочувствия к лиственникам, слишком занятая собственными потерями и попыткой воспитать сына подобающим образом, но навсегда запомнила вид бесконечных рядов трупов, готовых к кремации, на которых не хватало ткани, чтобы прикрыть тело приличия ради.       Сейчас Харуно видела тоже самое — разбитые палатки в прилегающем к больнице парке, горы брошенных мертвецов ради пока ещё живых, рыдающие вопли отовсюду и чёрную плоть от ожогов практически у каждого несчастного, попавшего под атаку Кьюби.       Жалеть куноичи было некого — судьба каждого, о ком она заботилась, была ей известна. Пока ещё не любимая, но уже очень важная Сакура-маго жива и нуждается в её внимании, Кизаши-кун, безголовый отомусуко, жив и здоров, Куши-мэй и Минато-кун мертвы и уже не нуждаются ни в чём (она успеет их оплакать в своё время, прибавив ещё два имени к списку тех, кто ушёл в Чистый мир, забрав с собой частицу её сердца), а Наруто-кун сейчас под наблюдением каких-никаких, но специалистов, на которых можно ненадолго положиться. Ни о ком другом Акахана больше не заботилась.       В госпитале она, недолго думая, остановила ближайшую медсестру и приказным тоном потребовала педиатра, лучшего, что есть. Медсестричка, молоденькая измученная девчонка лет пятнадцати, попробовала было возмутиться, что здесь вообще-то всем нужен врач, а они не железные и не каге буншины, пахать в десять рук не могут, но потом увидела, как в сузившихся глазах химе Узумаки разгорелся огонь безграничной ярости, и попыталась сбежать от греха подальше.       Акахана быстро пресекла попытки бегства, вцепившись в бежевый комбинезон девушки, и приподнимая её над полом одной рукой:       — Я, наверное, неясно выразилась. Немедленно отведи меня к педиатру, или на следующий вызов от больницы на обновление фуин я пошлю самого криворукого из своих миньонов, — «вообще-то все они криворукие», подумала про себя Акахана, но решила не уточнять.       На её удачу, вокруг не было людей, которые могли бы попробовать спасти жертву из когтей враждебно настроенной химе Узумаки и той можно было со спокойной душой продолжать терроризировать свою жертву.       — Я не могу! Порядок осмотра в случае чрезвычайных происшествий требует в первую очередь лечения самых…       — Мне глубоко наплевать, что требует твой порядок осмотра, — глухо рыкнула Акахана, дёрнув на себя взвизгнувшую от ужаса медсестру, чтобы та оказалась ровно напротив лица взбешённой мастерицы запечатывания, — Даже Сарутоби не может приказать мне, что делать, и будь уверенна, убийство никчёмной идиотки мне спустят с рук. Мне. Нужен. Компетентный. Медик!       В другой ситуации Харуно не вздумала бы вытаскивать козырные карты из рукавов. Да, в разумных пределах она могла диктовать свои условия — исключительно потому, что договор между Конохой и Узушио, действующий, пока жив последний житель деревни, позволял Узумаки правящей семьи иметь привилегии, как у Даймё, на территории страны Огня. Свою роль также сыграл тот факт, что Акахана была единственным мастером фуиндзюцу во всех Элементальных странах. Остальные погибли при нападении на остров, а Куши-мэй, при всём своём великолепии, не дотягивала до стандартов Узумаки, чтобы претендовать на высочайший из рангов.       Но она не заблуждалась, думая, что ей всё позволено, отнюдь. Свои границы Акахана знала лучше, чем кто-либо ещё, и требовать эксклюзивной помощи, когда тысячи деревенских жителей вокруг агонизировали, она не могла. Если бы вопрос касался самой Харуно, то она бы покорно ждала, пока её вылечат, не дёргаясь лишний раз.       Вот только куноичи не спала последние несколько суток, сначала добираясь до Конохи, затем ругаясь с Хирузеном и осматривая Наруто, а потом вынужденная десять часов воплощать, не отрываясь, одни из самых сложных фуин в её арсенале, надеясь на всех богов разом, что фуин, оставленная Ишикавой не сработала и ребёнок жив. Любые последствия своих действий она стерпит потом, главное — убедиться в том, что Сакура-маго будет жить. Остальное пусть горит огнём.       — Хорошо, я поняла, — паникующая и уже слегка придушенная медсестра попыталась высвободиться из стального капкана в виде кулака куноичи, — сейчас я вызову Хьюгу-сан, он вас обследует.       Акахана прекрасно видела ход мыслей девчонки, которая поняла, что перед ней высокопоставленная клановая куноичи, которая угрожает неизвестно чем, но очень страшно, и лучше не обострять конфликт и вызвать запрошенного ирьенина, и потом пусть они сами между собой разбираются. Такой ход мыслей женщина вполне одобряла — так или иначе, врач осмотрит её внучку, и дальше уже можно будет смотреть по обстоятельствам.       Милостиво разжав ладонь и наблюдая, как гражданская медсестра шлёпнулась на пол, снова завизжав, на этот раз от боли в копчике, на который она приземлилась, Акахана дала понять, что в одиночку она никого не отпустит и пойдёт следом, чтобы проконтролировать процесс.       Долго идти не пришлось — за следующим же поворотом оказалась смотровая, откуда как раз выходила молодая женщина, на ходу ополаскивающая руки чакрой, готовясь к следующему приёму. Медсестричка бросилась к ирьенину, и что-то быстро забубнела ей, стараясь потише говорить. Это не особо помогло и Акахана всё равно услышала, что «чокнутая» требует немедленного осмотра, «а иначе пойдёт драться с Сандайме-доно», и не могла бы «Ран-сан» осмотреть по-быстрому неожиданную пациентку, пока «их тут всех не поубивали». Харуно ухмыльнулась от такой интерпретации своих действий, но решила ничего не говорить, чтобы не довести впечатлительную гражданскую тетерю до обморока, хотя её так и подмывало наклониться к низкорослой медсестре и гаркнуть на ухо «БУ!».       «Уважаемая Ран-сан» должным образом впечатлилась, но виду не подала, с типичным хьюговским равнодушием приглашая Акахану с Сакурой в другой кабинет, который был свободным. Куноичи аккуратно обогнула стоящую посреди коридора лавку с парой бессознательно лежащих на ней людей, и прошла в небольшую смотровую, в которой на удивление никто не лежал и не стонал.       — Жалобы есть? — спросила Хьюга-сенсей, уже начиная стандартную процедуру осмотра, не дожидаясь, пока ей ответят.       — Я сняла фуин, которая должна была подавить работу очага девочки, но свою работу эта пародия на настоящую подавляющую фуин не выполняла изначально, — ответила ей Акахана, наблюдая, как охотничий сокол, за каждым движением ирьенина.       — Вы сами снимали? — недоверчиво уставилась на неё Хьюга, по виду которой можно было понять, что та скорее хотела спросить «вы нормальная вообще?!».       — Да, я глава корпуса фуиндзюцу, — деланно равнодушно сказала химе Узумаки, делая скидку на то, что в лицо её не знал практически никто и такой глупый вопрос звучал бы умнее, будь он адресован кому-то, кроме неё.       — Но всё равно, это очень опасно. Кто мог поставить печать… — не успев задать вопрос, Ран уже успела найти на него ответ самостоятельно, — Виридиановая девочка!       — Что, простите? — недоверчиво переспросила Акахана, не веря своим ушам. Какая-какая девочка?!       — Её Асами-чан так называла, — несмотря на то, что диалог вёлся на совсем другую тему, Хьюга успевала совершать все необходимые манипуляции с равнодушной к происходящему малышкой, уже успев провести внешний осмотр и проверить вес и температуру девочки, — Она так восхищалась цветом глаз своей пациентки, и говорила, что очень жаль, что очаг в таком состоянии…       — Вот только очаг чакры моей внучки в прекрасном состоянии! — перебила её Акахана, разозлившись при упоминании дурынды-Ишикавы, потрепавшей ей столько нервов. Вот только попадись она Харуно под руку, и на своих ногах не уйдёт, — Диагностика, точнее любого Шосена, показала соотношение 57% Инь к 43% Ян, это более чем приемлемые показатели!       — Быть такого не может! — горячо возразила ей ирьенин, — Я лично проверяла очаг, по просьбе Хьюга Джуничи-сама, ошибок быть не могло!       Акахана собиралась поспорить, кто тут обладатель шедевра мастеров-артефакторов, а кому следовало бы на тренировочных полигонах кунаи собирать и по деревне с письмами бегать, вместо того, чтобы смотреть бьякуганом на систему циркуляции чакры и видеть незнамо что, но осеклась. Сейчас в ней говорила злость, а не рассудок.       Хьюгам, да ещё и из побочной ветви, чертовски тяжело стать ирьенинами в госпитале. В пределах клана — пожалуйста, без вопросов. Другие должности — да, конечно. Но чтобы птичку в клетке выпустили в место, где та может почувствовать вкус свободы — там, где можно получить доступ к фуин, способным на отключение кланового джуиндзюцу… Нет, тут нужны особые обстоятельства. Например, исключительный талант, который не смогли вовремя скрыть.       Бесклановая Ишикава — а будь она клановой, химе Узумаки знала бы об этом, как одна из советниц Узу но Куни Даймё, могла бы облажаться. Но талантливая Хьюга с активированным бьякуганом — никогда. Кто бы из них не был ответственным за ошибочный диагноз Сакуры, Акахана не собиралась оставлять это просто так.       — Хорошо, я поняла Вашу точку зрения. Итак, что мы имеем в итоге: я, как мастерица искусства запечатывания, вооружённая лучшим оборудованием из возможного, утверждаю, что у моей внучки всё в порядке с очагом. Вы, как компетентный медик, — слегка покривила душой Харуно, не считая никого в этой больнице хоть сколько-то хорошим ирьенином, — говорите мне, что чётко уловили аномальное развитие СЦЧ девочки. Кто-то из нас неправ, и я не могу понять, кто именно.       Ран-сенсей выглядела так, будто по ней огненные муравьи ползали, пока она на приёме у Хокаге стояла — так и тянет скорчить морду, но приличия не позволяют. Очевидно было, что признавать себя виновной в ошибке, которая могла бы стоить жизни ребёнку, она не желала, но и отрицать слова буйной куноичи тоже не могла.       — Давайте я ещё раз проверю, — сумела в итоге сказать что-то внятное Хьюга, цедя слова мучительно-вежливым тоном.       — Вы сначала первичный осмотр закончите, а потом проверяйте, — ответила Харуно, не собираясь давать спуску хотя бы одному из найденных виновников нынешнего состояния Сакуры-маго.       В ответ на неё посмотрели волком, но что-то возразить побоялись — куноичи выглядела так, что знающие её люди уже бы умоляли о пощаде.       Последующий осмотр прошёл в тягостном напряжении, которое волновало исключительно Хьюгу — Акахана была спокойна, как море в штиль, а Сакура выглядела так, словно ничего интереснее стетоскопа она не видела, но и тот не особо впечатляющий. Мерным голосом женщину уведомили, что температура, вес и рост находятся на золотой середине шкалы для возраста девочки, никаких нарушений развития также не обнаружено, и пока что по всем показателям перед Хьюгой Ран на столе лежит исключительно здоровая, но очень сонная малышка.       — Позволите проверить Мистической ладонью внутреннее состояние организма пациентки? — спросил ирьенин у Харуно, побоявшись, что если она не спрашивая, активирует Шосен, ей голыми руками вырвут руки и ими же накормят.       Женщина кивнула, давая понять, что пока Хьюга будет осторожной, то она не будет устраивать кровавый ад. Ирьенин едва слышно сглотнула, понимая, что перед ней стоит опасность S-класса, которая способна здание напополам поделить за пару минут, и молча активировала Шосен одновременно с бьякуганом.       Сакура, до этого спокойно лежащая, внезапно задёргалась, завизжав, как будто её пытают.       Акахана швырнула медика в стену и бросилась к своей девочке.

* * *

      От смертоубийства на глазах у невинного дитя женщину остановил вызванный медсестрой джоунин, приставленный к госпиталю Конохи как раз для подобных случаев. Он, сначала попытавшийся силой остановить обезумевшую от крика Сакуры-чан Акахану, вовремя понял, что тоже рискует прилечь у стеночки рядом с ирьенином, и благоразумно отступил подальше, прикрыв собой Хьюгу, находящуюся в глубоком обмороке.       Впрочем, это не понадобилось — как только из поля зрения девочки исчез зелёный свет медчакры, она тут же замолчала, недоумённо вытаращившись на свою бабушку, мол, «это что, я только что так орала?». Бабушка в ответ, не желая разбираться в подобных мелочах, прижала к себе ребёнка, как мать-медведица, и повернулась к зрителям, готовясь учинять скандал невиданных масштабов.       Не обращая внимания на возмущённо задёргавшуюся девочку, Акахана выставила вперёд напряжённую ладонь, на которой собиралась золотая лужица неактивированной атакующей фуин:       — Что ты сделала с моей внучкой?! — зарычала она, не сознавая, что ответ ей дать не могут, потому что собеседница недоступна.       — Узумаки-сама, успокойтесь, пожалуйста! — запричитал джоунин, не узнав женщину, но мгновенно опознав её принадлежность, и понимая, что сейчас прольётся чья-то кровь — а именно, его и Хьюги Ран.       — Харуно-сама! — поправила его куноичи, возмущённая до глубины души. Конечно, приятно было бы снова зваться Узумаки Акаханой, но уже лет сорок как она Харуно, и это имя носили дорогие ей люди, она не посмеет так оскорбить их память.       — Аааууииэээ иааа! — прервали их светскую беседу негодующим криком. Как по команде, оба перевели взгляд на брыкающуюся Сакуру, которая пыталась вырваться из сжимающей её хватки.       — Шшш, Сакура-маго, бабушка ведёт переговоры, — мужчина недоверчиво уставился на куноичи, которая звучала так сладко, что если бы он секунду назад не слышал, как она бушует, как шторм, то в жизни бы не поверил, что милая женщина и свирепое чудовище — это один и тот же человек.       — Иаиааууу! — ответили ей оскорблённо, продолжая бесплодные попытки бегства, — Оооии!       И, как будто последний крик был решающим аргументом в споре, Акахана послушно ослабила руку вокруг Сакуры, позволяя той развернуться так, как она хотела. Девочка, воспользовавшись свободой, тут же закрутила головой по сторонам. Найдя объект интереса, а именно Хьюгу Ран, она замахала растопыренными пальцами на иренина, как будто разгоняя мух. Харуно даже заулыбалась такому зрелищу, впервые видя свою внучку активно интересующейся миром и забывая, что вообще-то не далее, как пять минут назад именно она и вырубила ту самую Хьюгу.       Джоунин выдохнул спокойно, надеясь, что буря миновала и теперь можно попытаться аккуратно вынести бессознательного медика, не рискуя шкурой понапрасну, как вдруг их хрупкое взаимопонимание прервал чужой голос:       — Шиничи-сан, что здесь происходит? — совершенно не вовремя явился сам Хьюга Джуничи, глава отдела неврологии, а по совместительству и заместитель директора госпиталя Конохи. Джоунин напрягся и попытался взглядом передать, что лучше бы уважаемому Хьюга-сама сейчас свалить по-тихому, пока всё по новой не началось, но не успел.       — А, так это ты тот коновал, который не смог лично убедиться, что с моей малышкой всё в порядке? — угрожающим, но по-прежнему мягко сказала Акахана, стараясь не напугать любопытно наблюдающую за происходящим Сакуру. Если бы кто-то спросил Шиничи, так было даже страшнее, чем когда та орала, но его мнение никого не интересовало.       Далее его встретило удивительно зрелище: сам Джуничи-сенсей, один из самых зловредных докторов в больнице, уже собрался высказать всё, что он думает о наглых пациентах, как вдруг его глаза сконцентрировались на груди женщины и примерзли к этому месту       Шиничи было решил, что у старика заиграли гормоны, как вдруг он понял, что смотрит Хьюга-сама совсем не на грудь, а на плечо куноичи, где красовалась кроваво-красная спираль — символ Узумаки Ичизоку. Символ клана, о котором спустя почти пятнадцать лет после уничтожения до сих пор говорят шёпотом, чтобы не накликать Шинигами на свою голову.       — Давайте успокоимся, — попытался изобразить спокойствие доктор, уже просчитывая сумму ущерба, которую он будет вынужден объяснять перед директором. Он сам не знал имени стоящей перед ним куноичи, но это было и не важно — Узумаки Кушиной та быть не могла, а значит, это была неуловимая, но пугающая до колик глава корпуса фуиндзюцу, Кровавый цветок мёртвого клана. Помимо своего характера, она славилась тем, что не боялась оскорблять самого Хокаге в лицо и разрушениями собственного места работы, в котором периодически делался капитальный ремонт.       Если бы кто-то спросил Акахану о разрушениях, она бы ответила, что это не она, а её безмозглые миньоны вечно что-то путали в создании фуин, и это грязные инсинуации в её сторону, но, слава Ками, Хьюга Джуничи не упоминал вслух о сомнительной славе Харуно-сан и ситуация разрешилась гораздо менее кроваво, чем могла.       Потерявшую короткий запал Сакуру, которая, так и не дождавшись дальнейших боёв, снова собралась уснуть, просветили с пяток до макушки ещё раз, а потом снова, в две пары бьякугана сразу, когда очнувшейся Ран-сан объяснили, что Акахана страшно сожалеет, что чуть не размазала медика тонким слоем по смотровой, и уважаемый Джуничи-сама просит присоединиться к осмотру.       Когда Хьюга-сан попыталась снова использовать Шосен, девочка предупреждающе надулась и попыталась отползти, как червяк, подальше от врачей-палачей. Акахана, которая уже поняла, что Сакура просто испугалась спросонья, когда почувствовала применение техники, не протестовала, но предложила сначала прикоснуться к её руке медчакрой, чтобы малышка поняла, что её не пытают, а просто осматривают.       — Обезьянка видит, обезьянка ест, — прокомментировал присутствующий джоунин, который остался на всякий случай. Акахана посмотрела на него немигающим гадючьим взглядом, и тот подавился следующими словами.       Сакура, на удивление внимательно наблюдающая за тем, как её бабушка изображает довольную улыбку на лице, прижимая чужую ладонь к своему предплечью, на этот раз не верещала, когда к ней приложили руку с активированным Шосеном. Вместо этого она скосила глаза к переносице, пытаясь во всех подробностях разглядеть, что там с ней делает незнакомая тётка. Иногда она даже мычала что-то задумчиво, но это звучало больше похоже на мурлыканье из-за вибрации связок под действием смещённой в сторону Ян диагностической Мистической руки.       — Феномен какой-то! — восклицал каждые пять минут Хьюга-сама, пытаясь новыми способами получить информацию о том, каким чудодейственным способом пациентка с диагностированной аномалией развития очага вдруг оказалась совершенно здорова, хоть за стандарт её принимай. Лёгкое истощение от стресса не в счёт — у него полное отделение людей с гораздо более худшими симптомами после атаки Кицуне Бедствия.       На каждое такое восклицание Ран-сенсею хотелось ответить, что это всё может быть безумно интересным, но помнит ли уважаемый Хьюга-сама, что у него вообще-то пациентов полная больница и не время сейчас решать медицинские загадки.       — Давайте вы пока останетесь в госпитале, палату мы постараемся организовать! — предложил ирьенин, чрезвычайно воодушевлённый предоставленной ему возможностью изучить ниспосланное ему чудо в лице Харуно Сакуры, которая внезапно получила шанс на жизнь гораздо лучше и дольше запланированной.       Шиничи тут же был отправлен за койкой — палату решили сделать прямо здесь, в чудом не занятом помещении. Металлический стол отволокли к стене, притащенную койку огородили непрозрачной тканевой ширмой, а расщедрившийся по такому случаю Джуничи-сенсей даже выдал тумбочку из своего кабинета — и палата для одного пациента была готова.       Акахана испытала смешанные чувства от ситуации. С одной стороны, она была рада получить максимум внимания со стороны медиков, чтобы убедиться, что её чудесная Сакура-маго точно здорова и никуда от неё не денется. С другой стороны, это самое внимание ужасно смущало — с чего бы такие почести?       Впрочем, у дарённого куная заточку не проверяют, и Харуно не будет привередничать попусту.       Лишь бы её маленькая семья снова не стала меньше ещё на одного человека — она так устала собирать осколки разбитого в очередной раз сердца, в котором зияло две новые дыры по форме племянницы и молодого Хокаге.

***

      Только после того, как Сакура выпустила скопившийся в ней воздух вместе с ультразвуковым визгом, до неё дошло, что крик не решение проблемы и стоило бы заткнуться и понаблюдать за Гермионой Зелёносияющей, чтобы не тупить, и вовремя сбежать, когда решат принести её новое тело и старую душу в жертву Сатане.       Но, как и всегда бывает с хорошей мыслёй, которая догоняет сильно опосля, Сакуре пришлось полюбоваться на то, как сопровождающая её женщина внезапно отталкивает в сторону Галадриэль, а потом пытается выдавить из неё младенческие кишки.       Затем начался форменный цирк с конями, когда в кабинет ворвался взмыленный мужик в зелёном жилете, как у тех, что были в пещере, и начал крутиться у стены, не зная к кому безопаснее повернуться задницей и кто из дам большая угроза. Наконец, решив, что та, которая в сознании и выглядит, как одна из Гончих Дикой Охоты, явно не намерена решать всё мирным путём, попытался разрешить конфликт путём переговоров, которые Сакура с уже отработанным навыком пропустила мимо ушей, зная, что ничего полезного она всё равно не услышит. Эх, поскорее бы её кто-нибудь научил языку, что ли…       Сакура не знала, каким чудом ей удалось донести до красноволосой угрозы, чтобы та остановилась и отпустила её, но в итоге девочку отпустили, в очередной раз ощупали, и снова уложили на пеленальный столик, на котором проходил осмотр до этого. Заслугу в перемене атмосферы она приписывала старикашке с такими же глазами, как у предыдущего врача, которая успела очухаться и теперь пряталась за мужиком в жилетке от красноволосой женщины. Он же продемонстрировал на ней, что зелёный свет — это не Авада Кедавра, а совсем наоборот — под воздействием этого света у незнакомки, подставившей руку в качестве демонстрации мирных намерений, зажила небольшая царапина за запястье. Кстати, теперь можно было прекратить подыскивать эпитеты к кровожадной мадам — её успели назвать «Узумаки-сама», на что она отреагировала резким «Харуно-сама!», так что её имя, точнее, часть его, «Харуно».       Забавно, но это слово показалось Сакуре смутно знакомым, как будто она его уже слышала, причём по отношению к самой себе. Может ли быть так, что они с Харуно-сама родственники, или всё-таки однофамильцы?       Вообще-то, это открытие решило ряд вопросов с самоидентификацией Сакуры, которая предпочла отложить философские диспуты на потом, когда мир вокруг перестанет пытаться сломать ей мозг.       Она вспомнила о своих мыслях, когда только очнулась в этом мире. Казалось, с тех пор прошла целая вечность, а не каких-то три-четыре дня. При словах «медицина» в голове тогда ещё безымянной девочки появилась картинка с точно таким же светом из чужих рук (заодно был решён вопрос с размерами — по сравнению с младенческой головкой руки взрослого кажутся безумно огромными), а опытным путём выяснилось, что ничего похожего в предыдущем мире Сакуры не существовало в принципе, иначе с чего бы ей так удивляться?       Следовательно, она имеет воспоминания бета-версии самой себя — пусть для того, чтобы их разблокировать, и придётся столкнуться с каждой из уже известных ей вещей ещё раз. А значит, что никуда Сакура 1.0 не делась — её и не было вообще, а Сакура 2.0 не была вторженцем в чужой организм по воле злых сил. Всегда была только одна она, просто вышли слишком объёмные патчи и пришлось перезагрузить всю систему.       Таким образом, с учётом всех её выводов, Сакура может сказать только одно — реинкарнация прошла чертовски неправильно, и она без понятия, что ей с этим делать. Мысль обнадёживающая — это означало, что не произошло косвенного детоубийства или астрального паразитизма, кармической интервенции, и прочих страшных штук, которыми пугают буддисты. Также Сакура не могла не вздохнуть с облегчением, сбросив с себя груз, о котором она даже не подозревала — якорь прошлого, который тянул её ко дну долины смерти.       Как бы она себя не убеждала, что точно-точно не хочет тосковать бестолку о прошедших днях, но где-то в глубине головы чужой голос (а может быть и свой, прошлой-взрослой-Сакуры) настойчиво повторял, что это трусость и эгоизм — отбросить все прошлые связи и даже не попытаться почтить память тех, кто остался по ту сторону существования. И ещё больший эгоизм со стороны Сакуры не думать о том, что она могла занять чужое место и теперь находится в этом теле на птичьих правах.       С осознанием того, что за её душой нет ни одного греха, в котором она себя обвинила, пришла необычайная лёгкость — можно было со спокойной совестью жить в своё удовольствие, не стараясь ни для кого быть той, которой могла бы быть прошлая-Сакура. Не существует долгов, моральных обязательств или чужих решений, которые бы навесили на неё, в попытке привязать к себе и поставить на колени — есть только она, в единственном экземпляре, была, есть и будет. Все, кого она полюбит или возненавидит в этой жизни — только её выбор, только её право.       Её имя — Харуно Сакура. Она не знает, как выглядит или сколько ей лет, но это совсем не важно. Сакура собирается жить в мире, в котором у людей могут быть зелёные волосы или руки. Здесь не так мирно, как в прошлой жизни — страшный «биджу» может вновь напасть. Но теперь это её мир. Мир, в котором Харуно Сакура постарается прожить как можно дольше.

***

      Ничего больше не приносило радость Момо.       В любой другой день она не поленилась бы сыграть цуккоми в мандзае, чтобы бокэ-Нобу оправдывался, какой светоч разума додумался разместить пока ещё живого человека в прозекторской. Конечно, как человека, чья работа заключается в убийстве себе подобных, Момо больше смущала эзотерическая сторона вопроса, чем моральная. Прощу говоря, тот факт, что она лежит там, где резали людские тела, не так важен, как то, что люди уже были мёртвые и негоже живого человека на трупный стол класть, примета плохая.       Но сейчас девушке не хотелось паясничать и развлекаться. Не хотелось дёргать лежащих рядом таких же неудачников, предлагая поиграть в кой-кой на желания. Не хотелось целоваться с женихом, от которого у Момо голова шла кругом и дрожали коленки, несмотря ни на что. Не хотелось даже дайфуку.       Хотелось Моти. Тёплую, маленькую, нежную. Живую. Улыбающуюся. Сжимавшую в кулачке шнурок от омамори, пока спала — как будто знала, что значит амулет, и молилась богам о защите. Похожую на воплощение мирной жизни, которую Кавагучи никогда не получит, потому что её душу и сердце скормили Войне и Боли, Потерям и Поражениям.       А Момо не защитила. Её забрали.       Кавагучи даже не знала, куда бежать и с кем драться, чтобы получить Моти-чан обратно. Ближайшие пару недель ей прописали постельный режим, пусть и выпустят уже в следующий понедельник — и Баканобу проследит, чтобы его Персиковая химе-чан никуда не делась. К тому времени, когда ей позволят выйти на улицу, Моти-чан уже может быть на другом конце света.       Но даже если она сумеет отбиться от токубецу-чуунина (джоунина во всём, кроме звания), то это ничего не даст. С чего начинать поиски? Извините, а вы не видели Узумаки, которой может быть от сорока до ста сорока, которая даже издалека заметна на любом радаре, потому что полыхает злобой, как Кьюби самолично?       Хреновая ориентировка — это вам даже без работы в полиции Конохи можно сказать.       Момо уже пообещала Моти-чан, что с ней будет всё хорошо.       Как не было хорошо с каа-сан или ото-саном.       Как не было с тётушкой Чико.       Как не было с Тайки-сенсеем.       Как не было с её командой.       Как не было с другими, которые были её товарищами, и всё же она их не защитила.       Как не было с Асами-сан, с которой она сумела подружиться, несмотря на собственные щиты.       Как не будет с Моти-чан, если Момо её не найдёт.       А пока             Момо просто                   …цепенеет.       И ждёт.       — Момо-чан, пожалуйста, поговори со мной.       — Нет.       — Момо, ты не ела весь день!       — Я в курсе.       — Момохиме-чан…       — Оставь меня в покое.       Внутри Кавагучи пусто и темно. Она уже успела привязать себя к девочке невидимой проволокой и теперь чувствует, как за другой конец бесконечно тянут-тянут-тянут.       Момо понимает, что неизвестная Узумаки назвала Моти-чан своей внучкой. Она понимает, правда. Если та и вправду бабушка девочки, Момо покорно раскрутит обмотанные вокруг малышки петли из надежды-симпатии-радости и отдаст Моти-чан родственнице.       Но если есть хоть один шанс, что незнакомая куноичи соврала, Кавагучи сожжёт стог сена в поисках иголки, даже если при этом весь лес сгорит.       Игра в молчанку прекратилась только к воскресенью.       Нобу, который к этому моменту уже был готов на стенку лезть, не знал, куда себя деть от счастья. Он разрывался на сотню маленьких паникующих Учих, пытаясь организовать испуганных чуунинов и направить их на помощь деревне так, чтобы при этом не пострадали и внешние миссии, навещая Момо каждый день по нескольку раз и уговаривая её прекратить изводить себя и бегая между Фугаку-доно и Сарутоби-доно, который пока временно замещал погибшего Йондайме, пожертвовавшего собой ради спасения Конохи.       О том, что Намикадзе Минато погиб, Нобу пока решил Момо не рассказывать, чтобы та не скатилась с хандры до лютой депрессии, от которой ни один Яманака-мозгоправ не спасёт.       Первое, что действительно заинтересовало Момо, когда она очнулась от своих тяжких дум, было состояние Хиро-куна и команды генинов. О принятом решении она пока решила не сообщать.       — Расскажи мне об остальных, — едва слышно прошептала девушка, молчавшая последние несколько суток. Пересохшее горло тут же засвербело, но она не стала откашливаться — а то зайдётся в приступе кашля, и Нобу воспользуется шансом, чтобы перевести тему, думая, что Момохиме-чан подумает о детях, вспомнит свою Моти-чан и снова застынет. Ход мыслей, в принципе, был правильным, за исключением того, что Момо не прекращала думать о Клубничной Моти ни на минуту, продумывая план в мельчайших деталях.       — Хиро-кун в полном порядке, — нехотя начал рассказ Учиха, — Он сейчас в детском доме, потому что у Хотару-сан не было живых родственников ещё до атаки Кьюби. Я навёл о нём справки вчера — мальчик не страдает даже от лёгкого отравления демонической чакрой, что прямо удивительно, учитывая, что я по пальцам одной руки могу пересчитать, кто ещё не наглотался хотя бы остаточных эманаций биджу, которые сейчас, как яд сунанинов в пустыне — вообще повсюду.       — А Чиба-чан и её гарем? — хихикнула Момо, вспоминая, как Этсу делили взъерошенные мальчишки, как петухи курицу.       — У неё всё в порядке. Она хотела навестить тебя, но в палату…       — Морг, ты хотел сказать? — не удержалась Кавагучи.       Нобу хотел ответить что-то в духе «ну морг и морг», вспомнил, с кем имеет дело, и решил не раззадоривать свою вздорную невесту.       — К тебе в палату никого не пускают без защиты, а её кому попало не выдают. Девочка сейчас зашивается на верхних этажах, выжимая из себя даже ту чакру, которой в принципе не существует. Мальчишек я пристроил пока к себе в помощники, чтобы их не загнали в корпус генинов — у них есть потенциал, и было бы жалко тратить его на выгул собак и покупки в магазинах.       — Ммм, пожалуй, ты прав, — ответила Момо, вспоминая, как ловко Дайки и Горо защищали детей, когда взбунтовались деревенские жители, — И как они тебе?       — Дайки может быть громким, но он отнюдь не идиот. Я бы даже сказал, вообще не идиот — очень разумный мальчишка для выходца из гражданской семьи. Понимает, что из себя представляет работа шиноби и не боится действовать, иногда даже слишком инициативен и лезет на рожон. Горо молчун, себе на уме и страшный манипулятор. Я не раз наблюдал, как Дайки делает то, что я поручил Горо, и сам при этом уверен, что работа, которую на него скинули — его личный выбор, а не результат ловких махинаций Горо. Но при этом я не видел мальчика добрее него — он при мне котёнка с дерева снял, представляешь?       — Ого, нечасто можно услышать от тебя столько слов, — улыбнулась Кавагучи, удивлённая тем, как обильно расхваливает генинов её равнодушный к посторонним жених.       Нобу усилием воли сдержал покраснение щёк — но по виду Момо это не особо помогло, и она всё равно догадалась. Он и сам не понял, как успел привязаться к парням всего за пару дней — но как оказалось, у него тоже была слабость к детям, просто не к таким маленьким, как Моти-чан. Когда Горо пожаловался, что его дом пострадал при атаке, Учиха почувствовал, как его рот против воли произносит «можешь остаться здесь».       — Где именно? — с недоумением переспросил мальчишка.       Нобу выделил ему отдельное помещение, которое раньше было кладовкой для хранения швабр и метёлок — и даже лично спалил катоном паутину по углам. А потом невзначай подкармливал генина, как приблудного кота, чувствуя себя при этом идиотом, когда из-за гордости приходилось делать вид, что он без понятия, откуда здесь взялись онигири из конбини. В общем, Нобу и сам не заметил, как случайно усыновил двух генинов.       Всё это Нобу не собирался рассказывать Момо — но та и так поняла, что недоговорил её жених. Порой Учиха и старался скрыть что-то от неё — когда на работе попадался особенно упрямый посетитель, которому не объяснишь без применения силы, что Коноха никого, кроме «пчёлок» на медовые миссии не отправляет и нельзя взять «хорошенькую куноичи» в путешествие не только как охрану, но и как эскортницу, или очередной чуунин в процессе доставки какой-то мелочи снова разворотил сад на крыше у гражданского. Он мог делать вид, что не устал или раздражён, и что его не задевает мнение других о том, что Нобу брезгливый штабной — но Момо знала, не глядя. Она была настроена на своего Учиху, как фурин на летний ветер.       Поэтому так больно было понимать, что Нобу понял, насколько важна Моти-чан для девушки, и так просто отдал её, не дав Кавагучи даже проститься.       Хотя бы обнять напоследок.       В понедельник Момо выписали. В отличие от других выписок, эта прошла гораздо быстрее и без дополнительных осмотров напоследок. Обычно при выписывании ниндзя, даже «деревянного», ирьенин обязан был удостовериться, что пациент находится в своём оптимальном состоянии, либо осознаёт, как этого состояния достигнуть. Любая старая травма, которая даст о себе знать во время миссии, может закончится смертью даже лучших из джоунинов — или потерей боеспособности, что для многих хуже смерти.       Поэтому каждая выписка сопровождалась обязательной лекцией, которую каждый ниндзя к моменту получения ранга чуунина знал, как клятву Воле Огня и Присягу Хокаге. Кратко и своими словами лекция звучала так: «Только попробуй промолчать, где и как именно болит, и я отпускаю тебя в надежде, что ты не растерял последние клетки головного мозга и способен сам понять, что если доктор сказал пить таблетки, это потому что он не хочет, чтобы ты сдох, а не из-за желания поиздеваться над тобой, убогоньким».       В этот раз ирьенин, выглядя как будто его выполоскали в производственной машинке и отжали со всей дури, даже не попытался хотя бы глазами посверкать, грозя доложить кому надо за неисполнение предписаний. Он даже ничего не говорил, проводя осмотр, как будто подсумок собирал — на автомате, не заботясь о том, что думают окружающие люди. Не спрашивая разрешения, мужчина просветил Шосеном СЦЧ Момо, кивнул сам себе, посветил фонариком в зрачки, зачем-то заглянул в горло, чёркнул на листке нетрудоспособности кривое «здорова» и был таков.       Момо такой расклад полностью устраивал — говорить с кем-то, кроме Нобу, ей не хотелось.       Говорить вообще не хотелось ни с кем.       Нобу, к сожалению, не смог присутствовать при выписке, но обещал зайти вечером и проведать страдалицу. А пока что ей пришлось взять импровизированный костыль — на этот раз из сломанной пополам стойки для капельницы, а не просто детский, и, пошатываясь, направиться в сторону выхода, стараясь никого не ткнуть по дороге.       У куноичи есть пара часов: можно успеть найти второй протез — проще и хуже, чем был первый, но времени чинить творение рук песчаника не было. Ей как раз должно хватить времени на то, чтобы пробраться в архив, где у Кавагучи были свои связи и попытаться найти Узумаки, чтобы хотя бы удостовериться, что Моти-чан в надёжных руках. Затем, если понадобится, забрать девочку силой.       План так себе, но лучше пока не придумалось.       К шоку Момо, план провалился (или был выполнен, тут как посмотреть) уже на первом этапе.       Та самая Узумаки, которая забрала Моти-чан, была прямо перед ней, и Момо её прекрасно знала. Это был Кровавый цветок собственной персоной.       Их первая и последняя встреча была невероятно яркой и запоминающейся на всю жизнь, по крайней мере, для Кавагучи. Она тогда ещё не сменила костыль на абы какой, но протез, и ковыляла по больнице, как будто у неё были проблемы с ориентацией в пространстве, заваливаясь то и дело в разные стороны. Во второй руке была зажата целая кипа папок, отобранных с боем у другого бухгалтера, который вовремя не успел сдать отчёт и повесил его на Момо. Волосы, тогда ещё длинные, клоками торчали из куцего хвостика, а в мешки под глазами можно было картофель собирать. В целом, облик был жалостливый настолько, что если бы девушка села тогда на площади, то собрала бы больше подаяний, чем любая нищенка во всей деревне.       С другой стороны, неизбежно, как приливная волна, надвигалась сама Харуно-сама — один из самых грубых и жестких руководителей подразделений в Конохе, известная своим непримиримым отношением к чужой глупости и способностью с потрохами сожрать любого, кто попытается надавить авторитетом в попытке добиться своего. Её длинные, собранные в хвост волосы развевались за куноичи, как окровавленное знамя на поле битвы.       — Я не собираюсь ничего исправлять, зовите Идиота номер пять! — не оборачиваясь на бегущих за ней самого директора госпиталя, непримиримо гаркнула Харуно-сама.       — Пожалуйста, это был несчастный случай! Никто не мог подумать, что подобное произойдёт! — заламывал руки несчастный Итодзуки-сан, который выглядел так, будто его сейчас сердечный приступ настигнет.       — Несчастный случай?! — видимо, доведённая до ручки, женщина развернулась лицом к лицу к директору и заорала так, что стёкла в окнах завибрировали:       — Я не собираюсь тратить следующие два дня своей жизни на то, чтобы исправить настройки на каждой! Каждой, биджу вам в задницу, фуин в лабораториях, потому что кто-то из ваших недоумков решил, что сигнализация звенит не из-за того, что он неправильно смешал реагенты, а потому что-то сломалась, и отключил её, сломав всю систему!       — Н-но если не Вы будете исправлять поломку, то работа займёт три недели! А без лаборатории вся работа встанет!       — Разбирайтесь с Хирузеном, но без тройной ставки даже не подходите! — женщина крутанулась на пятке, ударив волосами по лицу Итодзуки-сана, и направилась к выходу, давая понять, что спор закончен и она здесь больше не останется. И столкнулась с Момо, которая как раз уронила костыль и теперь пыталась одновременно достать его и не уронить чёртовы папки.       Как настоящая куноичи, Харуно-сама не растерялась и одновременно подхватила падающую девушку, поддержала стопку документов, чтобы та не обрушилась на пол, и, подцепив ногой костыль, вручить его остолбеневшей от шока Кавагучи.       — Осторожнее, — гораздо мягче, чем до этого, сказала женщина. В её глазах не было ни капли жалости, или даже сочувствия к бедственному положению Момо — только слабое внимание, как к любому другому человеку, который пока не успел взбесить её, так, чтобы внимание сменилось агрессией.       — С-спасибо, — попыталась поблагодарить за помощь девушка, но её уже не слушали, и исчезли за поворотом, взмахнув напоследок чёрным подолом и алым хвостом волос.       А теперь Момо могла полюбоваться издалека, как жестокий Кровавый цветок, никогда и никому не улыбающийся, смеялся оттого, что Моти-чан в её руках пыталась выкрутиться, чтобы рассмотреть всё вокруг получше.       Вдруг Моти-чан заметила её. Малышка потянулась к знакомому лицу, махая ручками и пытаясь что-то рассказать Харуно-сама.       — Что такое, Сакура-маго? — спросила у девочки куноичи.       Момо неловко откашлялась, привлекая к себе внимание. Харуно-сама тут же развернулась к ней, растеряв всё дружелюбие на лице.       — Вам что-то нужно? — равнодушно поинтересовалась она у замершей в коридоре Кавагучи, которая не могла найти слов, чтобы выразить чувство, которое она сейчас испытывала. Может, утрата?       — Меня зовут Кавагучи Момо, Харуно-сама. Нет, извините. Я просто заботилась о девочке, пока мы были в убежище, она меня узнала. Вот и всё, — Момо постаралась не пустить в голос слабую дрожь, чтобы не заплакать посреди больничного холла.       Харуно-сама посмотрела на неё сузившимися глазами, как будто оценивая и, придя к неизвестному выводу, кивнула сама себе.       — Я Харуно Акахана, приятно познакомиться. Отныне я позабочусь о Сакуре, но спасибо за Вашу службу, Момо-сан. Если Вам будет необходима помощь, Вы можете обратиться ко мне, — формально поклонилась ей Харуно Акахана, хотя с учётом разницы в положении, это больше выглядело, как небольшой кивок. Сакура даже покивала рядом, больше похожая на птичку на дереве, чем на достойного потомка Узумаки-химе.       Момо поклонилась в ответ, и не разгибалась, пока из её поля зрения не исчезли гэта Харуно-сама. Пора было отправляться домой.       Вечером Нобу встретили слезивым поцелуем и предложением усыновить Камата Хиро, оставшегося совершенно одного в мире, где не у каждого ребёнка есть кто-то вроде Харуно Акаханы, готовой вцепиться в глотку самой судьбе. У Учихи не было возражений — наоборот, так свадьба становилась всё ближе и скоро Момо станет его навеки, как друг, партнёр и вторая половина единого целого.       Скоро он станет Кавагучи Нобу, невзирая на то, что на это скажут старейшины и Фугаку-сан.       А пока можно и генинов отдать Момо на попечение, пусть развлекается. Может, Чиба-чан научится не плакать по любому поводу.

***

      — Ты не можешь просить меня о таком!       — Прости, но это мой долг.       — Тебя пока ещё не назначили! Ты всё ещё заместитель!       — Я бы рад передать эту ношу другому, но Даймё отказался.       — Ты просто не можешь!       — Могу. Не хочу, но должен. Он — оружие, и оружие не может быть передано кому-то, кроме лояльного мне человека.       — Но он же…       — И что? Клан мёртв, и ребёнок не носит фамилию, которая ему полагается, только ради защиты от желающих отомстить мёртвому отцу.       — Не смей…       — Что? Напоминать? Брось, химе, твой клан сгинул почти пятнадцать лет назад, рана должна была отболеть давно. Мир пережил войну, которую развязали из-за гибели твоей семьи, и причастные давно поплатились.       — Не все…       — Мы это уже обсуждали.       — Да.       — Узумаки Наруто будет передан на воспитание Харуно Акахане, шиноби Узушио до полутора лет, а после она обязана передать его в приют Конохи. В это время ей запрещено рассказывать кому-либо о Наруто, кроме назначенных охранников. Родственникам Харуно Акаханы запрещено контактировать с джинчурики. Вам понятен приказ, куноичи?       — Я поняла. Прощай, Хирузен.       — Прощай, и прости меня, Акахана-химе.