Будь со мной настоящим

      Встречаться с Лань Сичэнем — это как распивать вино на территории Облачных Глубин или, скажем, в детстве изучать тайком добытые товарищами запрещённые книжки. Давно забытое ощущение, волнующее, будоражащее кровь, удовольствие от нарушения правил и обладания чем-то недозволенным. Кем-то.        Встречаться с Лань Сичэнем — это в один миг быть ласково ведомым и окружённым непривычной заботой (излишней, полагает Цзян Чэн, но в глубине души не может отрицать, что ему приятно), а в следующий — полностью перехватывать контроль, стоит лишь приблизиться к чужому лицу, поймать взгляд и почувствовать на губах учащённое дыхание.        Это редкие, но каждый раз незабываемые свидания, тихие разговоры за чашей чая или слабого ароматного вина, прогулки по безлюдным лесам и берегам рек, совместные тренировки, в ходе которых приходится предельно концентрировать внимание, чтобы не отвлекаться на красоту и грацию движений партнёра; это осторожные касания рук, откровенное и прямое скрещение взглядов, мягкость скользящей под пальцами белоснежной ткани и нежность скрытой под ней кожи, жадные поцелуи и ласки — то слишком торопливые, хаотичные и яростные, но от того не менее восхитительные, то напротив, столь неспешные и самозабвенные, будто в их распоряжении вечность. Цзян Чэну нравится абсолютно всё.        Они вместе уже почти полгода, и с одной стороны, Глава Ордена Цзян до сих пор не понимает, как так вышло, а с другой — не представляет, как жил без этого, и досадует, что оно не началось раньше. Быть влюблённым и любимым — совершенно новый опыт, выбивающий из колеи, странный, даже шокирующий, но к хорошему быстро привыкают, а ему по-настоящему, до одури хорошо. Он боится размякнуть, растаять в чужом тепле, превратившись из несгибаемого воина в слабака, но пока ничего подобного не происходит — даже наоборот, он замечает, как из его сердца уходит болезненное напряжение, а вместе с этим и тело становится раскованнее, гибче и явственно сильнее, причём сила эта нарастает не короткими рваными вспышками, а спокойным уверенным приливом. Единственное исключение — тренировочные поединки с самим Лань Сичэнем, тут Цзян Чэн способен на глупейшие ошибки, засмотревшись на струящиеся волосы, тонкую шею и изящные руки, напрочь забывая о танцующем в этих руках мече. Но именно поэтому они регулярно уделяют время занятиям, стремясь помочь друг другу научиться справляться с подобной слабостью.        Для встреч Цзян Чэн приспособил уединённый домик на окраине территории своего Ордена, расположенной ближе всего к землям Ордена Гусу Лань. Таким образом оба затрачивали примерно одинаковое время на дорогу. Этот домик, когда-то выстроенный для неких бытовых нужд клана, давно не использовался, и о его местонахождении знали только двое доверенных старших адептов, которые имели возможность в случае крайней нужды разыскать своего Главу. Само собой, он предельно ясно дал понять, что повод должен быть действительно весомым, в противном случае никто не поручился бы за жизнь и здоровье неурочных гонцов. Маленький дом стоял на поляне, окружённой разросшимся непроходимым лесом. Цзян Чэн самолично навёл там порядок, оградил здание защитными талисманами и постарался в меру своего разумения придать скромному месту уютный вид. Хотя обычно здесь им абсолютно не до того, чтобы обращать внимание на такие вещи.        Порой они встречаются и в Пристани Лотоса, и в Облачных Глубинах, и в других местах — главное, следить за тем, чтобы всё выглядело естественно и не вызывало подозрений. Но только в этой глуши они могут по-настоящему расслабиться, не думать о посторонних и ничего не бояться, здесь Лань Хуань скулит и заходится сладостными криками, а Цзян Чэн стонет в голос и рычит, вбивая его в старую скрипучую кровать так, что даже стены, кажется, ходят ходуном. Он никогда бы не подумал, что они — именно они двое, с их-то характерами — способны настолько бесстыдно проявлять эмоции, однако наедине это становится единственно правильным и необходимым, как воздух.        Глава Ордена Лань — само совершенство, сдержанный и спокойный, чистый и праведный, мягко улыбается, примиряет любые споры, никогда не идёт на грубый конфликт и не показывает истинных чувств. Но Цзян Чэн знает — ЕГО Лань Хуань другой. По-прежнему мягкий и тёплый, как весеннее солнце, да, но совершенно по-иному. Он мягко касается его волос, чтобы распустить тугой пучок и зарыться в них пальцами. Мягко проводит по его губам кончиком языка, прежде чем окунуться в глубокий жаркий поцелуй. Невыносимо мягко льнёт к нему всем телом, растекается в его руках потоком чистого наслаждения, ласковым, живительным, из которого хочется испить как можно больше, окутывает своим ароматом, словно хищный цветок, норовящий поймать жертву в ловушку и больше не отпускать. Но Цзян Чэн счастлив в этом желанном плену, добровольно отдаёт в чужие руки власть над своими мыслями и желаниями, над самим своим сердцем.        Он даже не знает, когда всё зашло так далеко. Сначала — просто интерес и симпатия, потом — непреодолимое физическое влечение, напоминающее зависимость, но в какой-то момент очередного опьянения удовольствием с его губ срывается «люблю», и он понимает, что это правда. Пусть он раньше не испытывал подобного, но представлял всегда именно так. В его понимании, любовь — это, прежде всего, готовность отдать жизнь за другого человека, просто так, не ради исполнения долга или под влиянием обстоятельств, а по велению души, чтобы только этот человек продолжал быть, дышать, чтобы избежал опасностей и остался невредимым. Он любил своих родных, и конкретно это чувство ему было знакомо. Сейчас к нему также добавилось восхищение, вожделение, ощущение обоюдной душевной и телесной гармонии, а ещё острая, одновременно мучительная и сладкая тоска. Цзян Чэн в юности часто гадал, какая девушка сможет вызвать в нём такие эмоции, но реальность, как нередко бывает, нашла способ его удивить.        На внутреннее принятие этого внезапного открытия у него уходит всего один день. Что безумно странно, учитывая его отношение к обрезанным рукавам, но говоря начистоту с самим собой, он осознаёт, что его неприязнь была вызвана вовсе не искренним отвращением, а чем-то иным — ему сложно разобраться в запутанных мыслях, но негатив пропадает, Глава Ордена Цзян теперь вполне может спокойно смотреть при встрече на липнущих друг к другу Вэй Усяня с Лань Ванцзи, и постепенно замечает, что ему даже нравится это зрелище, и признаётся себе, что его былая неприязнь, вероятно, диктовалась банальной подсознательной завистью. Внешне он поначалу по-прежнему ворчит и закатывает глаза, чтобы скрыть перемены в собственном восприятии, но потом ему надоедает. Дотошный Вэй Усянь некоторое время с интересом щурится, поддевает неудобными вопросами, а в конце концов поит его до помутнения разума и учиняет серьёзный допрос, и Цзян Чэн рассказывает ему всё, что нужно, и самую капельку того, что совершенно не нужно, после чего бессовестный Старейшина Илин долго и безудержно хохочет, едва ли не катаясь по полу, и закономерно нарывается на драку. Цзян Чэн понимает, что впереди его ждёт ещё много подшучиваний со стороны этого паршивца, но молчаливо признаёт его право отыграться за всё предыдущее время. Он слишком счастлив, чтобы огрызаться в ответ, хотя приходится, дабы некоторые личности не обнаглели окончательно. Что касается Сичэня, то он открывается брату почти сразу, не привыкший иметь от него секреты. Теперь в тайну посвящены оба их близких человека, и когда Глава Ордена Цзян набирается храбрости взять Лань Хуаня за руку в присутствии этих двоих, то чувствует странную гордость и удовлетворение.        Иногда им удаётся вырваться из круговорота повседневных забот всего на пару часов, и даже такая малость приносит бурный восторг и долгожданное облегчение, заставляя потом ещё долго сердце биться быстрее, а губы — изгибаться в почти незаметной улыбке. Но изредка орденские дела отпускают их на целый день, а то и на несколько, и это — настоящее сокровище, из которого они стараются не упускать ни мгновения. Цзян Чэн вскакивает на меч, к условленному времени добирается до укрытого среди леса домика, всю дорогу едва ли не дрожа от предвкушения. Бывает, он является позже, а порой ему приходится ждать Лань Хуаня, и тогда он в волнении наматывает круги вокруг ветхого здания или неподвижно лежит на траве, глядя в небо, пока в поле зрения не появится лёгкий белый силуэт, подобный спустившемуся небожителю, быстро приближающийся к земле. Тогда он готовится поймать в объятия сошедшего со своего меча Сичэня, но тот обычно не позволяет никаких вольностей, пока они не окажутся в помещении. Цзян Чэн не понимает таких предосторожностей, когда кругом глухой лес, но не спорит, зная, что его возлюбленный всё равно настоит на своём. Временами Сичэнь расслабляется, отпускает себя и идёт на рискованные вещи — например, торопливый поцелуй ночью в беседке на территории Облачных Глубин или даже секс прямо на берегу затерянной в чаще реки, где они любят купаться. Цзян Чэн, разумеется, тоже не хочет разоблачения, но в такие моменты он почему-то очень рад, а донельзя смущённое лицо возлюбленного кажется ему ужасно милым.        Но по-настоящему Лань Хуань забывает об осторожности только за закрытыми дверями маленькой комнаты, обвешанной заглушающими звуки талисманами. Делает шаг навстречу, обвивает руками за талию, прижимаясь пока ещё через одежду, но даже несколько слоёв ткани не в силах скрыть исходящий от него жар. Этот удивительный человек, в повседневной жизни подобный спокойным прохладным водам, в минуты страсти способен гореть сметающим всё на своём пути огнём, и Глава Ордена Цзян сходит от этого с ума, а ещё больше — от того, что сам является непосредственной причиной. Он, ранее не имевший никакого опыта и никогда не считавший себя привлекательным и достойным партнёром, не понимает, что хорошего нашёл в нём несравненный Цзэу-цзюнь, но просто принимает это, не сомневаясь в чужой искренности: реакции говорят лучше любых слов. Сердце Лань Сичэня бьётся так быстро, дыхание учащается и тяжелеет, улыбка из нейтральной превращается в зовущую, провоцирующую, а глаза сияют, будто драгоценные камни под солнцем. Всего пара движений — короткий голодный поцелуй, касание ладоней к изгибу поясницы сквозь досадную преграду белых одежд — и взгляд Первого Нефрита застилает дымка желания, на которое невозможно не отозваться, не утонуть в манящей бездне этих глаз, не задохнуться от очередной волны вышедших из-под контроля чувств.        Цзян Чэн собственнически прижимает его ближе к себе, оглаживает прямую напряжённую спину, бесцеремонно спускается ниже — давно миновали те дни, когда он стеснялся откровенных ласк и сомневался в своих действиях. Теперь он точно знает, как доставить партнёру удовольствие, и обожает доводить его до полного исступления, но всему своё время, сейчас им некуда спешить, а значит — можно долго-долго целовать чужие губы, изучать языком восхитительную глубину рта, чувствуя бурную ответную ласку. Ему безумно нравится целоваться, каждый раз совершенно невозможно остановиться, потому что Лань Хуань такой отзывчивый, доверчиво открытый, иногда смыкает трепещущие ресницы, а иногда смотрит в самую душу, и всегда его запах и вкус кружат голову пуще самого крепкого вина, не дают насытиться, лишь распаляют жажду всё сильнее.        Но вот Глава Ордена Лань нетерпеливо стонет и начинает стягивать с него верхнее одеяние, и Цзян Чэн отрывается от его губ, тоже принимаясь раздевать — без спешки, каковой часто поневоле сопровождаются их свидания, но и без лишнего промедления, не упуская возможности тронуть поцелуем каждый обнажающийся участок кожи, вызывая у Сичэня тихие вздохи удовольствия. Тонкие цепкие пальцы вынимают заколку из его волос, тут же рассыпающихся по плечам щекочущим покровом. Сам он до сих пор не прикасается к лобной ленте Лань Хуаня, всегда позволяет тому снимать её самостоятельно, хотя руки постоянно тянутся. Несмотря на признания в любви, они оба согласны, что их отношения — отчаянная авантюра, которая неизвестно к чему приведёт в будущем, поэтому подобный шаг кажется неподобающим, пусть и болезненно соблазнительным. Цзян Чэн пару раз замечает, как Лань Хуань задумчиво поглаживает свою ленту, прежде чем одеться. Но никто из них так и не поднимает эту тему.        Когда оба избавляются от одежд, Цзян Чэн уже возбуждён так, что перед глазами плывёт, но сдерживается, не набрасывается зверем, а аккуратно подхватывает стройное тело возлюбленного и опускает на постель, где накрывает его собой — кожей к коже, так близко и горячо, до сбивающегося дыхания и мурашек. Лань Хуань под ним подобен скорее не нефриту, а струящемуся белому шёлку, обволакивающему своей нежной гладкостью. Его хочется заласкать до дрожи, в нём хочется утонуть, забыться в этих сильных, обманчиво трепетных объятиях, с лёгким сердцем выкинуть из головы болезненное прошлое и тревожное будущее, оставив только настоящее, такое хрупкое и драгоценное. С каждым разом это состояние счастья и свободы остаётся с ним чуть дольше, вселяя неосознанную надежду, что когда-нибудь оно останется навсегда. Он знает, что Лань Хуань чувствует то же самое, они уже не единожды в моменты особой откровенности высказывали друг другу подобные мысли. Быть вместе — их путь исцеления, и Цзян Чэн наконец в полной мере понимает суть выражения «совместное совершенствование». И знает, что ему не нужно другого спутника на этой тропе. Никогда.        Запертую в маленькой комнатке тишину разбивает на хрустальные осколки первый стон, когда Глава Ордена Цзян без малейших сомнений склоняется к чужому паху, чтобы доставить удовольствие губами и языком — и получить тоже, чего уж скрывать, ему нравится этот процесс, хотя он далеко не сразу в своё время решился попробовать. В распущенные волосы тут же зарываются длинные пальцы, потягивают, направляя и поощряя. В какой-то миг они тянут слишком сильно, до лёгкой боли, и это — сигнал, немая просьба перейти к другому, не доводя до грани. Он с готовностью подчиняется, подвигается выше, где его втягивают в поцелуй — влажный, развязный, проникнутый всепоглощающим желанием. Пока он привычно готовит партнёра к грядущему единению, тот едва слышно постанывает, глядит в лицо неотрывно, подрагивает в руках, мягко отзывается на каждое касание, словно некий музыкальный инструмент, ни на одном из которых Цзян Чэн никогда не умел играть. Ему постоянно кажется, будто он недостоин обладать таким совершенством, трогать эту шелковистую бледную кожу жёсткими пальцами, привыкшими к тяжести меча и резкости кнута, целовать нежные, часто улыбающиеся губы своими, способными обычно лишь на кривую ухмылку и язвительные слова.        Но когда Цзян Чэн наконец-то входит в податливое тело, Лань Хуань зажмуривается и запрокидывает голову, почти беззвучно шепча его имя — и все сомнения сносит неудержимой волной восторга, остаётся только ощущение абсолютной правильности происходящего и осознание того, что иначе быть уже не может. Они идеальны друг для друга. Они нужны друг другу именно такими. Настоящими. Он берёт Лань Хуаня страстно, на грани грубости — так, как нравится им обоим, быстро и сильно, до синяков сжимая чужие разведённые ноги и жадно хватая ртом раскалившийся воздух, теряя голову от ощущений и эмоций — каждый раз, почти как в первый. Благородный Нефрит выгибается на смятой постели, с бесстыдной откровенностью подаётся навстречу, задыхается и стонет так, что всё тело прошибает сладкой дрожью. В минуты полной раскрепощённости он прекрасен настолько, что впору закрыть глаза, чтобы не ослепнуть, и завыть в голос, чтобы не взорваться от переполняющего душу болезненного обожания. Когда они одновременно достигают кульминации, Цзян Чэн обессиленно падает на него, вновь целуя припухшие губы, а затем чувствует, как горячие руки обхватывают его и перекатывают, но не протестует, только смотрит мутным восхищённым взглядом на Лань Хуаня, который оказывается сверху и накрывает его собой, как шёлковым покрывалом, льнёт и ластится, осыпая лицо, шею и плечи полными пронзительной нежности поцелуями, шепчет щекотно в самую кожу: «Люблю тебя». Отвечает негромко: «И я тебя», прижимает крепче. Про себя думает — да к чёрту всё, в следующий раз надо просто нагло вцепиться в треклятую белую ленту, сорвать её… и убежать, ага, отличный план. Нет, не убежать, а твёрдо заглянуть в глаза и сказать: «Ты только мой. А я — только твой». И будь что будет. Как-нибудь разберутся со своими Орденами, общественной моралью, да с чем угодно. Лишь бы вместе.        Утром — точнее, в то жуткое время, которое почему-то считается утром в Ордене Лань — Цзян Чэн не в силах даже разлепить глаза, только ощущает, как чужое тёплое тело выскальзывает из-под одеяла, оставляя его в холоде и одиночестве, и слышит тихие шорохи, пока Лань Хуань собирается в обратный путь. Вот прохладные пальцы почти невесомо гладят его по щеке, а губ касается горячее дыхание и лёгкий поцелуй. Глава Ордена Цзян целует в ответ, не размыкая тяжёлых век, и сонно бормочет: «До встречи», на что эхом долетает шёпот, явственно пропитанный улыбкой: «До встречи. Спи». И он снова проваливается в сон, пока его окончательно не будят яркие лучи солнца, пробравшиеся в окно. Тогда Цзян Чэн встаёт, рассеянно оглядывая давно опустевшую комнату, бросает тоскливый взор на пребывающую в беспорядке кровать и неожиданно замечает на соседней подушке нечто ослепительно белое, выделяющееся даже на фоне постельного белья, словно всполох чистого света. Аккуратно сложенную ленту.