Накануне

Герой он блядь, ага, конечно. Мирон ухмыляется, ведь король, даже ебнувшись со своего неебически высокого трона остается королем, кто бы не примостился своей задницей на его место. Окси не думает, знает, что он здесь нихуя ни герой, даже ни антигерой. Огнедышащий дракон? Возможно когда-нибудь станет им. Злая колдунья в чаще леса? Тут уж вряд ли. Славочка иронично закатывает глаза на подъебку Ресторатора, поправляя картонную корону у себя на макушке. Федоров знает, что на его собственной голове чуть ли ни шапка Мономаха. Отец русского рэпа, хули. Славочка — не иначе как Хельга из "Эй, Арнольд". И Мирона он заебал до невозможности. Возможно, это все из-за осознания того, что Хельга здесь, как раз таки сам Федоров. Да и похуй. Правда похуй ведь. Король умер, да здравствует король! Одиноко в замке выстроенном из рифм, букв, слов, особенно, когда Гнойный стоит на пороге и стучится в двери. Слова тут же разлетаются, хочется спрятаться под тем самым саркастическим хитиновым панцирем, который обстебал сам Мирон на баттле. И въебать ему руки чешутся пиздец как. Хотелось бы дернуть за волосы, как суку последнюю, ударить по кадыку, чтобы Машнов аж задыхаться начал, чтоб не слюной ядовитой, а кровью харкался. Заебал. Одним только своим существованием заебал. — Мирон Янович, — тянет он, бухой в хламину, если не укуреный. Слава под травой сцена наверняка веселая и интересная, но Федорову это все нахуй не всралось. — И где же Ваши оксидрочерки? Кто будет спасать Вас от одиночества этой ночью? Кто станет утешать? — Заливается Слава КПСС, Валентин Дядька и по списку далее. — Ты у нас Сонечка Мармеладова, ты и будешь, — склоняет голову мужчина. Говорит почти серьезно, только глаза блестят ехидцой*. — На шлюх потянуло, Мирон Янович? — Будьте поскромнее, Сонечка. На тех несчастных, что пошли по желтому билету. — Пережиток прошлого эти ваши билету, — морщится Карелин. — Империя разрушена. Теперь у нас только шлюхи. — Как оппозиционно, — многозначительно фыркает рэпер. — Ну, тебе виднее, кто ты у нас: шлюха, или просто пошел по билету, — уже открыто стебет. — Шлюха, — смеется Славик. — Хорошо, что не политическая, но для тебя могу стать кем угодно, — подмигивает Машнов. Окси смотрит на него исподлобья и совершенно не понимает чего в нем больше: желание дать по зубам, да так, чтобы те раскрошились в пыль, или к губам этим блядским прижаться, и целовать-целовать-целовать. Он думает, что обязательно зубами бы разорвал Славины губы в кровь, не стал бы нежничать. И, Мирон уверен, это Сонечке понравилось бы. — Иди, — откашливается Федоров. — Тебя там Сашенька ждет, — и кивает головой в сторону девушки. — Если хочешь, чтоб я съебался, так и скажи, — дует губы баттл-рэпер, на Куромыш, в прочем, не оборачиваясь. А Мирону от такого хочется почти мурчать. — Съебывай, — также спокойно продолжает Окси, щурясь. Глаза болят просто пиздец как. То ли недосып сказывается, то ли свет в баре яркий, то ли все вместе, но выглядит он точно как обдолбыш. Да и похуй, честное слово. — Не хочу. И все тут. Мирон знает, что сегодня вечером они со Славой вместе поедут на квартиру. Мирон знает, что Славочка в рот берет хорошо, просто замечательно. И также он знает, как охуительно, крышесносно просто, Слава стонет, когда Федоров втрахивает его в ободранную стену. А еще он знает, что когда в очередной раз проснется, проводя ладонью по остывшим простыням, то жаль ему ни капли не будет. Потому что это все — лишь начало. Потому что империя выстраивается постепенно, и Славочку-пиздец можно, в принципе, и подождать. Тот все равно прибежит обратно, как случалось не раз и не два. "Чем ближе крах имерии, тем безумнее ее законы" — как-то спизданул Цицерон. Но Мирон знает, прекрасно понимает, что законы его антиутопического романа — это их вместе со Славкой безумие, помноженное натрое. И это охуительно до тремора в ладонях осознавать. Мирон открывает глаза, ухмыляясь. Худой отпечаток плеча Славочка никогда не оставляет, но Федорову точно хана. "Доигрался ты, старый дурак, вот и вся эпитафия"— и лучше уже не скажешь.