Дитя бесконечной зимы

Серый панельный дом под номером тридцать семь неприветливо встретил Ивана Брагинского, который вернулся позже обычного. На часах было далеко за полночь, но едва ли его это волновало. Вряд ли его вообще что-либо волновало. Он давно смирился с пустотой, которая разрывала его изнутри. Пять. Каждый день Иван поздно ложился спать, чтобы встать утром и снова не знать, что делать и куда идти. Вся его жизнь превратилась в странный и бессмысленный поток кадров, редко сменявших друг друга. Иван больше не чувствовал сил, чтобы бороться за счастье и надежды, которые когда-то у него были. «Неужели все так живут?» — думал Иван, смотря на прохожих за окном, которые куда-то шли с пакетами из продуктового магазина или держа за руки детей. «От зарплаты к зарплате? День ото дня, делая одну и ту же рутину? Для чего? Зачем?» Чёрный гараж, отвратительные для Ивана сугробы и облезлые деревья напротив детского сада. Типичный пейзаж из окна любого города России. «Неужели так живёт вся страна? Я не удивлён статистике самоубийств в таком случае». «Почему мы суждены терпеть это? Даже через сотни веков ничего не изменится, я думаю. Есть ли выход из этого колеса Сансары?» Мысли были неизменным спутником Ивана по жизни. Раньше, когда он жил ещё с родителями, он думал более позитивно. Хотя бы когда-то он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Иван встал с табуретки, чтобы подойти к холодильнику, но вдруг остановился посередине кухни, не понимая, для чего ему открывать этот самый холодильник. «Что я хочу? Но вряд ли я найду ответы на свои вопросы». Четыре. С приходом ненавистной Иваном зимы наступил конец длинным солнечным дням. Темнота становилась постоянным другом на долгие вечера. Она словно материализовывалась и окутывала всё вокруг. От этого хотелось вопить, выйдя в широкое поле. Кричать от боли и русской тоски. Тоске нет аналогов в других языках. И Иван хорошо знал, что такое «русская тоска» не понаслышке. Ему часто казалось, что завтра не наступит, но оно всегда, как будто назло, приходило, заставляя Ивана просыпаться, куда-то идти и что-то делать. Он не видел смысла в своих действиях, но продолжал. По какой-то ему самому неведомой причине. Ивану хотелось отменить все планы, потому что думал, что он вот-вот сорвётся и закричит, что устал и ничего не может. Хотелось умереть одному на полу одинокой квартиры, забыться, спиться, как делали от безысходности в провинциальных городах. Иван чувствовал себя лучше летом. Но затем оно, как и положено, сменялось осенью, и Брагинский понимал, что его снова ожидало полгода мучений. Страдания приумножались особенно сильно в осенний и зимний периоды годов. Так, проходя цикл за циклом, Иван прожил вот уже немало лет. И не знал, сколько ещё сможет прожить. Если, конечно, сможет. Три. Его волосы покрылись лёгкой сединой, хотя возраст ещё не вынуждал его тело стареть. Но Иван ощущал себя ужасно древним человеком, прожившим огромное количество лет на этой бренной земле. Быть может, так и было, если реинкарнация существует. Но всё равно, видимо, из жизни в жизнь ничего не менялось, если Иван чувствовал такое непреодолимое ощущение бессмысленности существования. Судьба мотала его от сюжета к сюжету, показывая разные локации. Наверное, так было, если Иван и правда перерождался. И даже если Иван действительно жил не один десяток лет на этой планете, его душевные раны всё равно как будто ходили за ним следом, накапливаясь с каждой прожитой минутой. Ему казалось, словно его воспоминания стирались, но боль оставалась, не покидая, и каждый раз она давила и уничтожала изнутри. Два. Когда взойдёт солнце, Иван знал, что просто не сможет прожить ещё одну неделю. Как заклинание, он каждый раз говорил себе: «Только бы дожить до пятницы, только бы дожить до пятницы». Почему-то именно пятница стала для него точкой отсчёта. Быть может, потому что суббота и воскресенье всегда условно считались выходными. Иван был бы не против отдохнуть от самого себя и своих мыслей хотя бы в эти дни. Но от самого себя не убежишь. Ведь ты — это единственный, кто будет с тобой всю жизнь. На крыше серого панельного дома под номером тридцать семь появилась стройная фигура мужчины в лёгком пальто и с шарфом на шее. На его часах стрелка показывала на три с чем-то часа ночи. «Красиво», — думал Иван, смотря на пейзаж, открывшийся ему. Снег стал как будто чёрным, дома тоже словно стали чёрными. Всё казалось чёрным. Кровь, наверное, при лунном свете тоже чёрная. «Интересно, а кто будет меня оплакивать, если я спрыгну?» Один. На улицах было пусто, но горели не только фонари. Горел ещё и внутренне Иван. «Вот бы исчезнуть, улететь вместе с ветром куда-то, где бы меня не существовало», — думал он, стоя на краю многоэтажки. Иван давно горел, и никто не смел его тушить. Но теперь он успокоил сам себя, а вместе с тем и потушил. Иван Брагинский летел по чистому небу, вдыхая воздух промышленного городка, и заводской дым показался ему до боли родным.